– Я, конечно, не ожидала, что ты будешь счастлив по этому поводу. Но и уж точно не ожидала, что ты пойдешь на убийство. Я жила с вампиром в течение долгих лет, помнишь? Они не так уж и отличаются от нас.
– Думаешь, я возражаю, потому что он вампир? – отрезал мой отец. – Если бы ты вышла за Марти, я дал бы свое благословение, потому что он хороший человек. Он, – его палец уткнулся в направлении Влада, – нет.
Я вздохнула.
– Ты видел те трупы на газоне, правда?
Мой отец испустил издевку.
– Как будто я не говорил тебе до этого. Я говорил тебе, Лейла, я могу читать людей, и без сомнения, Влад самый жестокий человек, которого я когда-либо встречал.
– Ты прав.
Влад не сменил расслабленной позы, и его гениальная улыбка не сходила с лица. Он махнул рукой в направлении Гретхен и Марти.
– Вы оба смирились с этой свадьбой, так что оставьте нас.
Гретхен встала, бросив взгляд на мою руку.
– По-прежнему нет кольца с бриллиантом. Вот что происходит, когда ты отдаешься слишком легко, сестренка.
Я закатила глаза.
– Если хочешь помочь мне с выбором фасона платья, давай встретимся в библиотеке через полчаса.
Марти посмотрел на меня долгим взглядом.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, малышка, – произнёс он. Затем он и Гретхен вышли из комнаты.
Я оглянулась на Влада, заметив, что он и мой отец смотрели друг на друга. Глаза Влада были нормального цвета темной меди, но даже без вампирской сущности, у Хью Далтона не было шанса.
– Папа, знаю, у тебя есть определенные сомнения по поводу Влада, но как только ты узнаешь его, уверена, что… – начала я, только для того, чтобы хихиканье Влада остановило меня.
– Это не поможет, ведь он прав. Я жестокий человек, и всегда им был. Когда я был вдвое моложе его и еще человеком, я пригласил к себе домой местную знать на праздник. И хоть я и убил их всех, пока они дожёвывали еду, я все равно считал тот вечер отличным.
– Заткнись, – пробормотала я.
Влад не обратил на меня внимания, встречаясь взглядом с суровыми голубыми глазами моего отца.
– Но кое-чего вы не знаете: я никогда не свершаю насилие без причины. Те дворяне предали моего отца, в результате его ослепили и похоронили заживо. Некоторые из них сами рыли его могилу, но все, же они пришли в мой дом без страха, потому что недооценивали меня. Вы этого не сделаете, что является одной из двух причин, за что я вас уважаю.
Затем он наклонился вперед, его улыбка угасла.
– Другая причина: лояльность. Вы видели, я богат, и у меня есть власть, но вы никогда даже не думали воспользоваться вашими дочерями, чтобы прихватить что-нибудь для себя.
– Это не лояльность. Это называется быть отцом, – вытиснул мой отец.
– Мой отец отдал меня и моего младшего брата своему злейшему врагу в обмен на политическую безопасность, – решительно сказал Влад. – С тех пор я прожил намного худшие века. Отцовство не та причина, почему вы цените своих дочерей больше, чем деньги, власть или даже исцеление вашей ноги, что я вполне могу сделать. Это верность, и я ожидаю, что вы будете соблюдать ее и впредь из-за той потери, после которой вы предали ее.
Я не знала, что потрясло меня больше – слова Влада, что он может исцелить покалеченную ногу моего отца, или его упоминание о прошлом прелюбодеянии моего отца. Влад знал об этом, потому что я до сих пор винила себя за смерть матери. Я рассказала ей о компрометирующем письме, которое обнаружила в сумке отца, лишь потому, что была зла на то, что она увозит меня от тренера, чтобы присоединится к отцу в Германии. В тринадцать лет меня заботило больше вступление в олимпийскую команду, чем страдания моей матери. Она оставила его, переехав к нашей тете, где она и умерла, пытаясь помочь мне, когда я коснулась линии вышедшей из строя.
Мой отец также выглядел ошеломленным, но затем он поднялся, тыча концом трости на Влада.
– Да, как ты смеешь.
Его голос дрожал от гнева. Но Влад даже не моргнул.
– Я смею, потому что не хочу, чтобы между нами возникло недоразумение. Я тот, кем вы меня считаете, но я люблю вашу дочь, а то, что я люблю, я буду защищать любым насилием, которое, как вы уже догадались, весьма значительно.
Наступила тишина, после того как Влад закончил говорить. Даже его персонал, должно быть, приостановился в своей лихорадочной подготовке, потому что я могла услышать даже, как летит муха в соседней комнате. Лицо моего отца было жестким, в то время как я вела внутреннюю дискуссию.
