Потом я услышал шорох уже где-то на грани своего видения и телесными глазами заметил ереди деревьев на краю поляны оранжевый трепетный огонек. Раздвинулись ветви, и Лата вдруг выступила из плотного, непроницаемого, как гранит, мрака. Казалось, ночь собрала где-то в дальних углах нерастаявшие крупицы света — отблеск потухающих ледников, звездную взвесь, оранжевое мерцание очагов дальней деревни — и соткала прозрачные контуры тела на краю поляны. Во мне шевельнулся страх — сможет ли Лата оторваться от породившего ее лесного мрака, или он втянет ее обратно. Лата сделала шаг. Тьма упала с ее плеч, как порванный плащ. Она шла ко мне, держа в вытянутых руках глиняную плошку, наполненную оранжевым пламенем. Язычок огня был точь-в-точь отражением своей хозяйки — статной, устремленной вверх, полной сияния и трепета. Казавшаяся игрой лунных бликов, Лата, подойдя ко мне, становилась все более явной и осязаемой, словно наполнялась силой и страстью моего воображения. Прошлое — рваное невесомое воспоминание, отзвуки и отблески, преследовавшие меня долгие месяцы, наконец догнали породивший их образ, воплотились в живом, горячем и таком близком теле Латы. Только она одна во всем мире и была теперь реальной, облаченной в свет и форму, а ночной лес, дальние огни хижин у храма и бутоны звезд распылились невнятным узором, превратившись в размытый фон, полустертый узор на плоской, свернувшейся вокруг нас, вселенной.
Осторожно ступая босыми ногами, Лата прошла меж мерцающих углей и опустилась рядом со мной на колени. Оранжевый блик, выскользнув из глиняной плошки, лизнул ее ключицы, изгиб локтя, ямку под скулой. Полоса белой материи, стекающая с плеч Латы на гладкие бедра, казалась клочком предутреннего тумана. Белый свет звезд, ра'ствФр^вШИййя Где-то за гранью нашего мира, еще жил в серебряной диадеме и ажурных серьгах, которые как светлячки порхали вокруг высокой шеи. Откуда-то из складок одеяния Лата извлекла кожаную флягу и медленно, словно исполняя ритуал в храме, поднесла ее к моим губам.
— Вино помогает простым людям справлять ся с тяготами жизни. Сома возраждает силы дваждырожденных, позволяя увидеть мир, лишенный привычных форм и законов.
Лата сделала вслед за мной большой глоток из фляги.
— Милый мой, я воплощаюсь в тебя, я чув ствую каждую твою мысль, каждое душевное дви жение, — шептала Лата, погружаясь в мои объятия. — Я забыла, где Хастинапур и Кампилья, я не хочу ничего знать о Калиюге. Время останови лось, и мир существует только для нас.
Свет истины вспыхивает в сумраке сомнений.
Рука бога вырывает из черных ножен плоти сияющий клинок сознания. А потом остается лишь светлая, тающая в сердце печаль — звук флейты, доносящийся с дальних лугов на восходе…
Стрелы Рассеивающего тьму пробили щит тумана вдали и ударили в медные звонкие колокольца леса. Я лежал с широко открытыми глазами и созерцал струганные доски потолка, украшенные незатейливым орнаментом. Стены, залитые солнечным светом, испускали душистый аромат смолы. Свежий ветер принес чистый звон дальнего водопада и шелест леса. Одним словом, мое пробуждение было полно благими приметами, как жертвенная чаша — рисом. Я нежился в чистой постели, не торопясь рассматривая убранство комнаты. Прямо напротив моей постели стоял грубый деревянный алтарь с бронзовым божком в зубчатой короне, украшенной человеческими черепами. Лицо бога не выражало ничего, кроме довольства жизнью. Перед ним дымилась благовонная смола. В бронзовых чашечках на алтаре лежали зерна каких-то злаков. Я следил за сизым дымком, поднимающимся над курильницей и чувствовал себя таким же прозрачным и невесомым. Никакие страсти не тревожили мою душу. Покой стоял во мне, как недвижимые солнечные пятна на дне стремительного потока. Если б не проник в мои ноздри дурманящий запах свежеиспеченных лепешек и меда, то я так бы и не встал со своего ложа.
С тихим мелодичным скрипом отворилась дверь, и в комнату вошла невысокая темнолицая девушка. Из одежды на ней была только бурая шерстяная юбка. На голой темной груди висело ожерелье из пожелтевших клыков. Показав в поклоне яркие цветы, вплетенные в черные волосы, она позвала меня к столу. Размышляя о том, была ли она этой ночью среди танцующих девушек, я оделся и поспешил в соседнюю комнату. За широким деревянным столом меня ожидали Лата, Митра и Джа-наки. Лица у всех троих были серьезны. Митра поднял чашу с вином и провозгласил:
— За Муни, по воле богов возвращенного с порога царства Ямы.
