Пригубив вина, все принялись за еду. Обоняние меня не обмануло — на деревянной тарелке лежала стопка румяных, лоснящихся от масла, лепешек. Рядом — белые ломти овечьего сыра. Здесь же был горшок с диким медом и берестяной короб, полный ягод, мелких и блестящих, как агатовые бусы. После сладких благоухающих манго и ананасов эти ягоды показались мне чересчур кислыми, но Лата заверила меня, что жизненных сил в них больше, чем в плодах нашего юга. Я рьяно принялся за трапезу. Глядя на то, как я окунаю лепешки в мед и, завернув в них ломти сыра, отправляю все это в рот. Митра весело сказал:
— Где же следы прошедших страданий? Я вижу голодного деревенщину, а не отринувшего желания аскета.
Я, не спеша, проглотил очередной кусок и, вежливо улыбнувшись, ответил:
— Ты можешь продолжать назидания сколько хочешь. Мне больше достанется.
Митра весело отозвался:
— Ты, Муни, находишься в плену заблужде ний. Я могу наставлять тебя на путь истинный и с набитым ртом.
Доказывая справедливость своих слов, Митра принялся за лепешки.
Лата сияла радостью. За эти несколько месяцев, разделивших нас, она потеряла часть своей напряженной стремительности. Кажется, даже линии ее тела стали более округлыми, налились теплом и светом, как спелый плод. Под горным солнцем смуглее стала ее лунная кожа, но по-прежнему светел был взгляд ее продолговатых глаз, распахнувшихся мне навстречу с такой искренней радостью, что у меня перехватило дыхание. Все-таки, что бы я там себе ни воображал, я никогда раньше не видел в ее взгляде ничего, кроме заботливой нежности апсары, встревоженной судьбой младшего брата. Теперь же, сидя за столом на деревянной лавке и слизывая с губ чуть горчащий мед, я чувствовал себя царем на троне и откровенно наслаждался ее пристальным вниманием.
После трапезы Митра и Джанаки поспешили к Накуле, взявшему на себя охрану долины. Мы с Датой вышли из дома на яркий зеленый ковер, по которому время от времени пробегали прозрачные изумрудные тени облаков. Наш дом был сложен из огромных бревен на платформе из валунов, собранных здесь же. Чувствуя себя еще слабым, я сел на солнечном припеке, наслаждаясь новооб-ретенной свободой жизненных сил, струящихся в оболочке тела. Лата присела рядом. Глянцево блестели ее голые руки и плечи.
Ты стала еще прекрасней, — просто сказал я ей. Лата улыбнулась немного недоуменно. Изумрудные блики, как тени мыслей, скользили по ее лицу.
Видел бы ты меня месяц назад, — сказала Лата, закидывая назад голову, чтобы подставить лучам солнца нежное, как бутон лотоса, лицо. — Я чуть не лишилась рассудка от тревоги. Находясь здесь, у престола божественных сил, я была бессильна помочь тебе. Как суеверная крестьянка, я сняла все цветочные украшения и гирлянды, заплела волосы и не выходила из дома. В краях, откуда я родом, женщины верили, что в отсутствие любимого главное — сберечь свою магическую силу и послать ее тому, кого ждешь. В те дни, когда твоя жизнь висела на волоске, я, апсара, собрала всю свою силу в единый луч и пробилась в Двараку, в сердце Кришны. Ни Пандавы, ни разорванный узор Братства, ни вся армия Панчалы уже не успели бы тебе помочь. Я проклинала хитросплетения кармы, превратившей нас в игральные кости на столе властелинов, я умоляла Кришну вмешаться. Ведь это он послал тебя под меч Ду-рьодханы. Он один неподвластен Высокой сабхе, и никто не знает границ его мощи. «Может быть, — думала я, — он способен рассечь черный зонт, накрывший тебя в Хастинапуре». И Кришна откликнулся на мой дальний зов. Он послал к вам Крипу — могучего патриарха, способного оспорить волю Дурьодханы. Да, Высокая сабха требует невмешательства, но у Крипы перед вами был долг Учителя. Перед этим долгом все остальные обязательства теряют смысл. Я не знаю, на каких путях настиг Крипу призыв Кришны. Добрая весть, что Крипа мчится тебе на помощь, неожиданно вошла в мое сердце и зажгла в нем огонь надежды. Только тогда я прервала свое добровольное затворничество и вышла на свет солнца, чтобы восстановить силы. Но с тех пор голоса богов замолчали во мне, — тихо добавила Лата.
-— Так значит, это не сказки горцев — апсара, говорящая с богами? — внезапно понял я. — Как тяжела твоя ноша.
Лата не ответила. Очи ее сердца теперь были обращены в неведомые мне потайные глубины. Это было так обидно и осязаемо, как будто она вырвала свою ладонь из моих горячих пальцев. Некоторое время мы сидели молча, потом заговорили о вещах незначащих, скользящих по поверхности нашей жизни. Фразы не находили продолжения и не складывались в узор. Глазами я следил за режущим полетом ласточек. Полет был полон замысловатых пируэтов, он не давался взгляду, рвал плавную линию, растворяя в воздухе свое начало и завершение.
