То самое любование, от которого возникало непреодолимое желание свалить все содержимое гардероба в одну кучу и вцепиться над ней в волосы в порыве отчаяния, потому что нет в огромном гардеробе тех самых вещей, но которому совершенно все равно, по сути, что надето на Захарии, потому что оно смотрит не на то, во что он одет, и даже не на то, как он раздет, а куда-то глубже, и от которого хотелось петь громче, прыгать выше, хлопать сильней. И считать секунды, минуты, часы, когда наконец закончится этот балаган, который устроили на площади местные, а те, на крейсере – в центральном зале, чтобы попытаться сунуть нос в сеть, рассчитывая найти там и Николая. Канторовича. Лейтенанта космовойск, совершенно незнакомого человека.
Пассажиры крейсера готовились к карантину; техработники готовились к разгрузке-погрузке. Обслуживающий персонал города убирал следы гуляний. Народ, вполне удовлетворенный празднеством, расползся по своим норам, чтобы отдохнуть и начать готовиться все к той же неделе погрузки-загрузки, к приему новых жильцов Марса, к прощанию с теми, кто решил или вынужден был вернуться на Землю. Захария Смолянин шастал по сети, чтобы немного потрепаться с кем подвернется, немного позлословить, немного посплетничать – а как же? И самое главное – чтобы выяснить, в сети ли Николай Канторович. Чтобы, увидев, что да, в сети и тоже шастает с непонятными намерениями, замереть и задуматься: а ст'oит ли? И тут же возмутиться, рассердиться на самого себя: ну разумеется! И теряться в догадках в первые полчаса своего трепа, глядя на Николая Канторовича, слабо и иронично улыбавшегося где-то там над головой, слушавшего треп и, сволочь, молчавшего. Захария даже озадачился: слушавшего ли? Потребовал ответов, убедился: слушает, и снова продолжил трепаться. Потому что завершить этот тягостный вечер, прекратить все более утомляющий легкомысленный треп Захария отказывался; кажется, и Николай был согласен с ним: каждый раз, когда пауза затягивалась, а Захария почти собрался с духом, чтобы пожелать ему спокойной ночи, он находил еще один совсем крошечный повод продолжить разговор, и Захария снова заливался соловьем, чтобы еще раз увидеть, как улыбка Николая становится чуть шире, а глаза блестят чуть лукавей, чуть одобрительней.
Счастье, что эта неделя, которую крейсер болтался на околомарсианской орбите, была очень напряженной. Пассажиров спустить на планету, поместить в карантин; спустить первую партию груза – карантин – приемка; вторую – карантин – и так далее. А плановые работы на самом Марсе никто не отменял; а дежурства оставались неизменными. В городе было слишком мало народа, чтобы можно было так запросто манкировать обязанностями. И Захария знал это. Понимал. Поэтому и времени поспать у него враз оказалось совсем в обрез; потому что в любую свободную минуту он искал Николая – и снова трепался с ним обо всем: ругался на коллег, негодовал, что с ними, такими замечательными, умными и красивыми, в одном пузыре живут и одним воздухом с ними дышат такие странные создания как микробиологи. Или вообще биологи, эти чокнутые. Хвастался, какой замечательный у них искинчик, что вот еще немного, еще чуть чуть, и он начнет говорить вполне разумно и вообще будет умным-преумным. И что комендант Лутич – это та-а-акой зануда, шел на та-а-акие ухищрения, чтобы встать на пути народного веселья. Должность у него такая. Кстати, умеет твист танцевать. А Николай умеет? Николай, как выяснялось, танцевать мог, но не любил; комендант Лутич особой любви у него не вызывал, а вызывал сомнения в ловкости и хореографических умениях, которые Николай сообщал Захарии с особой, изысканно-ядовитой, звеняще-ледяной вежливостью, от которой сердце Захарии пело контр-тенором; против «Николя» не имел ничего, и даже как бы невзначай примененное «мой гепард» не вызвало ничего, кроме едва уловимой самодовольной улыбки; а еще у них на крейсере тоже ведь был кибер-взвод, в котором работали очень умные, шустрые и очаровательные ребята. Захария заочно их ненавидел, особенно одного – Алексиса Ротауэра, которого Николай – Николя, треклятый кошачий хищник, презренный изменник, особенно хвалил.
И – свершилось. За сутки до отлета центральный зал крейсера громыхал музыкой, был набит битком; офицеры были одеты в парадную форму, господа гости – в свои лучшие одежды, и было шумно, весело, здорово, и казалось, что празднество будет длиться бесконечно. Захария старался оказаться в двух, а то и трех местах одновременно, оказывается, он помнил многих членов экипажа, и практически все помнили его, по крайней мере, многие хотели облапить и покрепче прижать, отвесить комплиментик, угостить выпивкой, а кто не хотел, те демонстративно поворачивались к нему спиной и старались показать поотчетливей, насколько не желали с ним говорить. Эка невидаль, можно подумать, что, во-первых, лапочке и умничке, мирнейшему, кротчайшему и тишайшему Захарии Смолянину было до этих тихо помешанных дело, а во-вторых – сами дураки.
