Лейтенанта «моего гепарда» уже не наблюдалось ни рядом с занудой Эпиньи-Дюрсаком, ни рядом с барами, и Захария совершил изящный маневр, посмеялся там, ущипнул чью-то невинную задницу здесь, отметился еще где и по невероятному стечению обстоятельств, к которому, разумеется, приложил свой гений, оказался у запасного выхода. А оттуда – знакомая галерея, а оттуда – знакомые переходы; а там – знакомый эрмитаж. И Николай Канторович с двумя бокалами вина, черт побери, ждавший его – Захария даже застыл на секунду, чтобы запечатлеть в своей памяти этот дивный образ: смиренно ждущий хищник. Но душа рвалась навстречу, но тело полыхало страстью, но тонкая артистичная натура требовала подпорхнуть поизящней, тем более что и туника должна была развеваться очень эффектно, и брючки мерцать в полумраке крайне заманчиво, и Захария подпорхнул к нему. И – о жаркие поцелуи, о страстные объятья, о предусмотрительные текстильщики, разрабатывающие ткани, которые, к счастью, не рвутся, когда их сгребает лапища чурбана Канторовича, о прохладный ветер, шаловливо гуляющий по покрытой испариной коже, о сладостная необходимость кусать губы до крови, чтобы не исторгнуть бесстыдный стон. О блаженная возможность уткнуться лбом во влажное плечо, выгнуться под ласковой рукой, замереть под невесомым поцелуем. О горькая необходимость возвращаться на дурацкий челнок.
По большому счету, у Захарии было еще дней пять, в течение которых была возможна относительно синхронная связь с крейсером. Только вот зачем? Следующий раз крейсер «Адмирал Коэн» должен был прибыть где-то через пол земных года, что-то около четырех марсианских месяцев. И кто его знает, что будет тогда. Поэтому Захария делал вид, что безумно, просто отчаянно занят, и в первую очередь себя убеждал, что это – правильное решение. И Николай Канторович не мешал ему притворяться.
Только вот отчего-то долго, долго, бесконечно долго у умнички, благоразумного, рассудительного и прагматичного Захарии Смолянина во рту был отвратительный желчный привкус, а на самом кончике языка вертелись слова, которые он мог сказать, которые он должен был произнести, обязан! Которые были бы рады услышать, чтобы у них, уже безликих, уже безымянных, уже отчужденных там высоко появилась возможность сказать что-то в ответ. И вроде красив был риторический вопрос: «А зачем?», а ответить на него все-таки было можно, и Захария хотел услышать ответ, и знал, что этот ответ был бы невероятным, нужным, верным, вот только – «бы».
И модель приближения «Адмирала Коэна» удалить рука не поднималась. Он, кстати, удалялся, Захарии нужно было всего ничего – повернуть голову и увидеть, где он там уже, как далеко от Марса. До чего модель хороша. А он повадился сидеть в изголовье кровати, откинув голову назад, и вслушиваться во что-то неведомое, что-то высоко-высоко, словно оно могло вернуть ему что-то, что он по своей – глупости – вырвал из своей жизни.
========== Часть 17 ==========
Арчи Кремер побывал в своем втором отпуске где-то через два месяца после известных событий. Почти самостоятельном, между прочим. Пифий Манелиа дал ему понять, что это именно самостоятельный, именно почти и именно отпуск. Он вообще был ловкачом, этот кибер– и человеко-психолог. Он избегал прямых заявлений; он вообще предпочитал не высказывать свое мнение, а если от этого не отвертеться, использовал слова пообщее и фразы поузнаваемее, чтобы никто и не догадался, что Пифий думает на самом деле, чтобы никто и никогда не обвинил его ни через три месяца, ни через тридцать лет, что он когда-то давно или совсем недавно смел думать не в духе и не в соответствии с официальной доктриной. С Арчи такие вещи прокатывали со значительными сложностями – он-то изначально не доверял никому, кто находился рядом с ним, и особенно Пифию Манелиа, чего уж. Что не мешало им неплохо ладить.
