– А кто выдаст нам допуск? – заулыбался Захария.
– Я, – с готовностью признался Лутич. – Но это не скажется на качестве проверки. А еще на содержании договора, который вы с ней подпишете, и уже на этом основании получите возможность работать с информаций. Безопасность, мой друг.
Захария пожал плечами.
– Удивил ежа… – буркнул он.
– Когда определитесь, что еще вам нужно, чтобы все как следует просчитать, скажешь мне. Лакис отберет ребят, они установят дополнительные анализаторы. Вопросы?
– Когда будет готов договор?
Лутич улыбнулся. Его глазные яблоки задвигались – признак того, что он что-то отмечал на виртуальном экране.
– Я отослал его тебе, – самодовольно сообщил он.
Захария, вернувшись домой, первым делом отправился к своему марсианскому песку. Дурь, конечно, но лоток все еще стоял у него в комнате, то есть у них – у Захарии и Николая, чтоб ему непрестанно икалось, Канторовича. Правда, пришлось приколебаться к ребятам из метеолаборатории, а за ними – к тем умельцам, которые, чтобы избавиться от приставучего Смолянина, готовы были сделать все и быстро, лишь бы избавиться от него. А причина, по которой Захария пристал к ним после визита к метеорологам, была скучна: песок, который принесла ему Бренна Аркинсон, переставал быть марсианским, как только попадал в помещение. Потому что вне жилых помещений и на поверхности Марса это была мельчайшая пыль, в которой воды было максимум десятая доля промилле. Попав в помещение, песок быстро отсыревал и терял всю свою ареанскость. Что Захария установил, отымев мозги метеорологам, а затем проставившись бутылкой от Эсперансы. Не особо раздумывая, от них Захария направился к механикам с требованием сделать для его лотка саркофаг. Настоящий, понимаешь, саркофаг, в котором можно создать настоящую ареанскую атмосферу. Что они и сделали, потому что от Захарии можно было отцепиться, исключительно исполнив его просьбу. В стенки же были вделаны мембраны из суперэластичного латекса; Захария натянул их, дотянулся до большого камня, чуть повернул его, поправил два маленьких камешка – Фобос и Деймос, значит, – и подвинул похожий на фасолину камень из вулканического стекла от них подальше и ближе к правой стороне саркофага. «Триплоцефал» все отдалялся от Марса.
========== Часть 33 ==========
Николай – Одержимый-звездами-летун – Канторович находился на пути к астероидному поясу. Полет проходил в штатном режиме, все было в порядке, он был одним из двух бодрствующих людей в команде из шестерых человек. Второй бодрствующий тип сидел, натянув на голову вирт-шлем и сосредоточенно проходил очередную аркаду, которую презентовал их доблестной команде все тот же неугомонный Захария Смолянин, который ныл Николаю Канторовичу, что он один, позабыт-позаброшен, покинут и постепенно покрывается паутиной и плесенью. У него даже… Захария начал делиться интимным шепотом, что там «у него даже», и Николай порадовался, что его напарника куда больше интересует з'aмок с зомби, чем что происходит в полутора метрах. А Смолянин, засранец, продолжал рассказывать, как тоскует по… и по… и по…, и Николай удивлялся: он-то считал, что постиг бездны разврата, а оказывается, что он только ножки там помочил.
В зале было тихо. Лиам чертыхался, время от времени подергивался, уворачиваясь от опасностей, время от времени просыпался искин, что-то сообщал ему, единственно бодрствующему, но больше для того, чтобы убедиться, что человек присутствует и внимателен, чем чтобы забить тревогу. Николай отвечал ему, слушал треп Захарии, клял его – про себя и с растерянной улыбкой: стервецу хотелось ласк, и он хотел, чтобы и Николаю их хотелось, а Николай – на посту, чтоб его. Они жили вместе уже шестой месяц. Шестой марсианский месяц, который длиннее земного на восемьдесят с лишком процентов – марсианский год состоит из 668,6 суток, и разбили его все на те же двенадцать месяцев. Дань традициям, все такое. Одиннадцать с лишком земных месяцев. Ни на что не похожее время.
