Улыбался Златан Лутич или нет, он сам не смог бы сказать. Он думал, что улыбался, а судя по тому, как Захария бесновался перед ним, так скорей нет, чем да. Наверное, ему позлиться полагалось. В конце концов, он был бы дураком, если бы считал, что люди здесь не знают, что он на сорок процентов состоит из протезов. Со многими Лутич допускал странное общение: я знаю, ты знаешь, я знаю, что ты знаешь, и ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, и мы оба делаем вид, что ничего такого, что все в порядке и все естественно; но скажи его собеседник хоть слово на этот счет, Лутич прекратил бы любые контакты с ним. Времени прошло семнадцать лет, а все равно было больно. Лутич был, считался и считал себя одним из лучших солдат, и оказаться обрубком, половиной человека – такое ему и в страшных снах привидеться не могло. После бесконечных операций, куда более утомительной восстановительной терапии, после бесед с начальством, которое смотрело куда угодно, но не на него, а сообщало гадкое – о почетном назначении в первый город на Марсе – Златану Лутичу нужна была еще одна восстановительная терапия; к его горькому, злорадному удовлетворению, даже ставя его в известность о новом назначении и о понятной необходимости держать язык за зубами, начальство ни слова не сказало о том, что из себя отныне и навсегда представляет Лутич. Не осмеливались, сволочи. Такого ни одна, самая элитная, самая щедрая страховка не покроет – этой возможности быть человеком. Полностью человеком, как тот же лапочка Смолянин, у которого даже зубы свои – не безупречно белые и не безупречно ровные.
Лутич был уверен, что никогда не сможет смириться с этим, хотя ему и приходилось жить. А ты смотри – нужно было, чтобы Смолянин вспылил, не тот старый хрен и скользкий ублюдок, который доводится Захарии папашей, а этот вот буйный. Нужно было, чтобы этот буйнопомешанный прыгал вокруг и орал, что человеком делает не то, что снаружи, а то, что внутри, и если бы судили по внешности, то в экзотический зверинец следовало бы сдать его, а не Лутича, и вообще что за самонадеянность и самовлюбленность – считать, что своя драма самая драматичная драма в мире, и никакие их драмы не передраматичат свою драму по драматичности. И что-то еще о том, что у Лутича в мозгах одна только извилина и есть, и та – след от фуражки; и за то, что этого засранца прорвало и он не смог бы заткнуться и перестать резать правду-матку, даже если бы сильно захотел, Лутич был ему бесконечно благодарен.
Так что Златан Лутич все-таки улыбался.
– Так мне Майю Фишер просить не надо? – спросил он.
Захария Смолянин наконец пнул его. С наслаждением, не скрывая того, что знает, что у Лутича не нога, а протез, и можно не скрывать, что он это знает, а значит, бить по голени так, чтобы звон стоял. По левой ноге и со всей силы.
– Ты вообще отупел, скотина солдафонская? – рявкнул он, но уже без задора, больше по инерции. – Конечно не надо.
Он оттопырил нижнюю губу, подергал себя за дред и привалился к стене.
– Я сам ее попрошу, – добавил он.
Лутич подошел к нему поближе. Занес руку, но так и не смог определиться, что сделать – ткнуть Лапочку в плечо, обнять его, похлопать по спине или тоже подергать за дред. Тем более давно хотелось – любопытно, что за штука такая. Но отчего-то было боязно, и Лутич опустил руку.
– Серьезно? – скептически спросил он, прислоняясь к стене рядом с Захарией.
Тот высокомерно посмотрел на него.
– Ну разумеется, – снисходительно произнес он. – Ты же не думаешь, что я единолично возьмусь за такую ответственную задачу? Разумеется и бесспорно, я гений и умница, я блистательный специалист и замечательный инженер, но как и все люди, я субъективен и однобок. А эта зараза – такая зараза…
Захария скривился.
– Стерва, – жалобно протянул он и повесил голову. – Сука языкастая.
Лутич согласно угукнул, но жалеть Смолянина, на что тот явно напрашивался, отказывался.
– Кто будет пузырь измерять? – практично спросил Захария после полуминуты молчания, во время которой успел: попечалиться и пожалеть себя еще немного, повосхищаться мужеством своим и Лутича, полюбоваться своей чуткостью – это в первые четыре секунды, а в остальные двадцать шесть – прикинуть, что за задача им предстоит.
– Как именно? – учтиво осведомился Лутич.
Пузыри были сложными не только с чисто конструкционной точки зрения, но и по степени напичканности разными механизмами и датчиками сооружениями. На них уже было навешано много самых разных измерительных приборов. И ряд сведений поступал нон-стоп на центральный пульт, сиречь в гиперкомпьютер. Информация была не то чтобы исчерпывающей, но ее уже было много, а количество пузырей приближалось к сорока, и возводились еще семь, а для десяти готовился фундамент. И данные обо всех их собирал и обрабатывал гиперкомпьютер. Впрочем, Лутичу что-то подсказывало, что это не та информация, которую можно будет применять в деле, им задуманном.
Захария стал напротив него и упер руки в бока.
– К секретной информации я подпущу тебя и Майю только после проверки и получения допуска, – предупредил он.
