Чудо случилось в третью ночь. Но ранее, во вторую ночь. немецкая сторона вдруг обрушила сильнейший артиллерийский и минометный огонь по нейтральной полосе в той же зоне, где сутки назад подорвались наши разведчики. Наши ничего не могли понять. На телефонные звонки из штаба полка Флорентьев только разводил руками. На всякий случай он объявил в батальоне состояние повышенной боевой готовности. Но примерно минут через сорок шквальный огонь со стороны немцев прекратился, и снова наступила тишина. Всё разъяснилось следующей ночью. К нашей позиции вышел лезгин Ахмедов, волоча по ручью связанного фашиста с кляпом во рту. Рассказал он следующее. Все трое удачно преодолели минный участок, разрезали колючую проволоку, до траншеи оставалось метров десять – пятнадцать, и вдруг взрыв. Подорвался командир. Как потом увидел днем Ахмедов, мельком осмотрев место несчастья, он задел мину левой ногой, ступню которой оторвало полностью. Остальное доделали пули и мины, они изрешетили и Хромова. А сам Ахмедов мгновенно свалился в ручей, именно там, где он делает изгиб, принявшись что есть силы углублять саперной лопаткой свое ложе. Это его и спасло. Сначала он решил попытаться выйти к своим следующей ночью. Но с наступлением темноты, лежа наполовину в воде, стуча зубами от холода, он услышал странные шорохи с того места, где лежали убитые его товарищи. Выглянул, присмотрелся, сопоставляя неясные, движущие тени с горизонтом, и обнаружил, что немцы тащат к себе погибших бойцов. Решение пришло мгновенно. Ахмедов осторожно выполз из своего логова, во весь рост подошел к ближайшему фашисту и перерезал ему горло, а второго со всей силой ударил кинжалом по переносице, вспомнив рассказы своего деда о том, что даже укол булавкой в такое место лица на несколько секунд полностью парализует человека. И действительно, этих секунд хватило сполна, чтобы нанести несколько увесистых ударов кулаком по темени врага, и тот потерял сознание. Ахмедов тут же связал ему руки за спину и воткнул в рот кляп, затем оттащил в ручей. Первой мыслью, конечно, было тотчас же двигаться к своим. Но поразмыслив, пришел к выводу, что немцы через несколько минут обязательно спохватятся двоих, проверят, что к чему, поймут все и откроют огонь по всему полю. Тогда ему, Мухаммеду, будет крышка. И аллах, милостивый и милосердный, надоумил его переждать эту ночь под прикрытием берега ручья. Тем более лежать ему было на этот раз гораздо комфортнее, чем в прошлый раз: он покоился на связанном фашисте, наполовину погруженном в воду, а, кроме того, в его карманах обнаружилось несколько галет и еще нечто ранее неизведанное, сладкое в виде плитки и неимоверно вкусное, даже сытное. Скорее всего, то был шоколад, о котором горец Ахмедов никогда не слышал. С наступлением следующей короткой ночи, когда немцы уже не стреляли из орудий и минометов. он с языком вышел к своим.
Этот эпизод, видимо, сыграл не последнюю роль в дальнейшей судьбе Флорентьева. Допрос пленного дал много ценного, хотя, казалось бы, что может особенного знать обычный рядовой. А, как выяснилось, немало. Беседовал с ним сам командующий армейской группировкой Самойлов. Он без обиняков сказал захваченному Курту Майеру, что в условиях полного окружения русским не нужен лишний рот в виде пленного. Если он имеет что сообщить ценное, то его оставят в живых, Если нет, то его расстреляют. «Извиняюсь, конечно, но на войне как на войне», – добавил командующий, произнеся известную французскую поговорку по-французски. Пленный, побледнев, тоже по-французски ответил: «Понятно. Спрашивайте. Скажу, что знаю».
– Откуда французский? – спросил Самойлов.
– Я из Эльзаса и Лотарингии, – ответил солдат.
– Тогда понятно.
