Самойлов с трудом приходил в себя. Когда сознание полностью вернулось к нему, он обнаружил, что ничего не слышит. Сильно болела голова, он попытался открыть глаза, но это ему не удавалось. Почувствовав во рту землю, выплюнул ее. Стояла звенящая тишина. «Оглох или немцы перестали стрелять из орудий?» – подумал он. Все-таки с усилием разомкнул глаза. Обнаружил, что лежит в воронке головой вниз, почти полностью засыпанный грунтом. Попробовал выбраться, не получилось, но ноги стали посвободнее. Выпростал правую руку. И вдруг услышал выстрелы, одиночные. Редкие, но они приближались. И тут ухо уловило человеческую речь. Сначала невнятную, кто-то с кем-то переговаривался. «Значит, не оглох», – мелькнуло в голове. Говор надвигался, и вскоре стало ясно: разговаривают немцы. Выстрел – другой, и реплика по-германски. Еще выстрел, и еще одно восклицание. Теперь голоса раздались над самим Самойловым.
– Этот наверняка мертв, – услышал он.
– Да пальни на всякий случай, – ответил другой.
Иван Петрович даже распознал швабское произношение говорящих. И тут только с четкостью уяснил, что это немецкие солдаты и они пристреливают раненых, в данном случае хотят прикончить его. Собрав все силы, Самойлов крикнул, нет, рявкнул, как немецкий фельдфебель да еще на швабском наречии:
– Я вам прикончу, сукины дети, дерьмо собачье, мать вашу так! Я вам руки-ноги поотрываю, пидеры вонючие! Что вылупили свои грязные зенки? Давай тащи меня за ноги, у меня сил нету! Ну и болваны!
Солдаты, их было двое, услышав отборную брань да еще на родном швабском, оторопели. Раскрыв рот от удивления, они, растерявшись, не знали, что предпринять.
– Каково хрена стоите, подними меня! – грозно поторопил их неизвестный.
Вояки засуетились и стали тащить его за ноги, посадили на землю.
– Да поднимите меня, черт бы вас подрал! – Самойлов продолжал разыгрывать из себя начальника.
Ошарашенные швабы бережно поставили его на ноги и стали осторожно стряхивать с него землю. Затем один из них неуверенно спросил:
– Вы кто?
– Я директор радиозавода.
– Радиозавода? – удивился один из солдат.
– Да, радиозавода. До войны я тут находился в командировке, не успел вовремя уехать, и вот пришлось вместе с последней частью Красной армии прорываться на восток, к своим. Не получилось. Я, кажется, сильно контужен от разрыва снаряда. Но остался цел. Спасибо, сынки. Не знаю даже, как вас отблагодарить, – такого нахальства Самойлов раньше не замечал за собой. Но инстинкт самосохранения заставил проявить наглость: или пан, или пропал.
Неожиданно один из солдат обрадовано спросил:
– Господин директор, если вы специалист по радиоделу, не могли бы помочь нам отремонтировать передатчик на нашем бронетранспортере, – и он показал рукой на край поля, где стояла машина. – Не на прием, ни на передачу он не работает.
Самойлов огляделся. Всё пространство, изрытое воронками, было усеяно трупами красноармейцев. Тех, кто остался в живых, то есть раненых, несколько немецких солдат продолжали добивать из винтовок. Ивану Петровичу стало не по себе. Теперь до него дошло окончательно, что случайно избежал такой печальной участи.
– Пойдемте, посмотрим на передатчик, – согласился Самойлов, и все трое направились в сторону бронетранспортера.
Шагая по полю брани, Иван Петрович, время от времени потирая руками голову, которая продолжала невообразимо болеть, мучительно размышлял: сейчас это всё наяву или сон? Может, это все-таки бред с пленением, а быль – тот победный разгром германского пехотного корпуса? Или та история с объединением разрозненных дивизий и успешными боевыми их действиями в тылу врага – это все-таки ахинея, приснившаяся ему, когда он, оглушенный, лежал в воронке? Она наверняка именно пригрезилась, потому что он не спал трое суток, пытаясь с остатками стрелковой дивизии Комарова вырваться из окружения. И когда снаряд разорвался почти рядом и его отбросило в яму, он, видимо, сначала потерял сознание, потом банально заснул. Вот тогда-то и предвиделось ему победная концовка пребывания в Курляндии. Значит, то был сон! Или бред! Какая разница! Явь оказалась совсем другой.
