Бои на южном и восточном направлениях начались одновременно в 4.00 по московскому времени. После краткой, двадцатиминутной, но мощной по силе ударов артиллерийской подготовки на трех участках южной блокады противника шириной от двух до трех километров каждый две стрелковые дивизии пошли в наступление. Поскольку вражеский фронт здесь представлял собой только один ряд траншей и опорных пунктов на расстоянии друг от друга от 70 до 120 метров, то прорвать такую оборону, тем более после сильного артналета и в сопровождении танков КВ-1 и Т-34 не представляло особого труда. Зайдя с тыла к другим укреплениям, покончили и с ними. Но с некоторыми крупными опорными пунктами с заранее подготовленной круговой обороной пришлось изрядно попотеть. Вызвали бомбардировочную авиацию, но она почему-то появилась без сопровождения истребителей. Отбомбиться она успела, превратив блиндажи противника в груду обломков, что предопределило быстрое падение очагов сопротивления. Но возвращаясь с задания, Пе-2 были атакованы мессершмиттами, из 36 бомбардировщиков семь было сбито. На возмущенный вопрос Самойлова, который находился на наблюдательном пункте, совмещенным с командным, почему бомбардировщики оказались без истребительного прикрытия, командир авиадивизии Козлов смущенно доложил, что большую часть «ишаков» и мигов он направил в район высоты, ожидая нападения вражеских истребителей с Рижского аэродрома. Те действительно быстро примчались, но атаковать было некого: советские самолеты в районе высоты столкнулись с очень сильной ПВО противника и, потеряв четырех Пе-2, сбросив, куда попало, бомбы, вернулись на свою базу. А мессершмитты, оставшись без работы, получив ориентировку по радио от командования пехотной дивизии, которая блокировала русских с юга, повернули туда и успели нанести ощутимый урон нашим бомбардировщикам.
Разочаровали Самойлова и новейшие бомбардировщики Пе-2. Он с удивлением наблюдал, как они сбрасывали свой смертоносный груз на врага – исключительно с горизонтального полета. «А почему не прицельно, не с пикирования?» – спросил он недоуменно по радио Козлова. «Не получается, товарищ командующий, – ответил комдив. – Хотя Пе-2 по документам считается пикирующим бомбардировщиком, но соответствующее устройство для прицельного бомбометания не срабатывает.»
То были первые просчеты. Другие оказались посерьезнее и помасштабнее. Осознавая ключевую роль высоты 87,3 в обороне восточного участка, штаб немецкого пехотного корпуса изрядно укрепил его. По крайне мере получасовой огонь из сорока восьми крупнокалиберных орудий гаубичного полка АРКГа и более ста пушек и минометов самой стрелковой дивизии не причинили особого вреда живой силе противника, укрытой за гребнями холмов в узких пещерах. А прицельная бомбежка не состоялась по вышеприведенным причинам. Поэтому едва батальон стрелков в сопровождении двух танковых рот пошел на штурм, он был тут же расстрелян. Не осталось в целости и ни одна бронемашина, хотя в атаке участвовали только КВ-1 и Т-34. Как потом выяснилось, они были уничтожены огнем зениток, как их называли сами немцы, «восемь-восемь», то есть калибра 88 мм. Установленные на высоте для борьбы с русскими бомбардировщиками, они вдруг показали себя отличным оружием против новых советских танков, которых не брали распространенные тогда в германской армии 37–миллиметровые противотанковые пушки. А тут вдруг случайно выяснилось, что есть, оказывается, средство против русских монстров.
Итог – штурм захлебнулся. К тому же погиб командир дивизии Комаров. Он оказался в первых рядах наступающих и поплатился жизнью. Узнав о его смерти, Богораз с недоумением спросил Самойлова, с каких это пор комдивы стали водить за собой цепи атакующих.
– То, о чем я сейчас скажу, Илья Гаврилович, вы должны забыть навсегда, – ответил командующий. – Забыть навсегда, – повторил он. – Смерть Комарова намеренная. Это, считайте, суицид. Он не захотел воевать на стороне Сталина, на стороне советской власти, которую считал исчадием ада, бесчеловечным политическим режимом. И рассуждал так: воевать с немцами, защищать коммунистический строй – значит, укреплять диктатуру зверя, каким считал он Сталина. Этого он позволить себе не мог и пошел под пули. Жаль, талантливый был военспец и человек отличный. Но не захотел служить Советам.
