Командир батареи, удивленный таким вопросом особиста, раскрыл рот от удивления и вместо ответа что-то промычал невразумительное.
Гусев:
– Играем, значится, в молчанку, старлей. Еще раз спрашиваю: с какой целью по чьему приказанию ты и командир орудия младший лейтенант Иванов вывели гаубицу из строя? Кто ваши сообщники? Прошу не отпираться. Все равно будем судить за умышленное уничтожение боевого имущества с целью пособничества врагу.
Стеблин побледнел, потом его лицо покрылось красными пятнами. Он выпрямился, вытянул руки по швам и хриплым голосом произнес:
– Такое не может быть, товарищ лейтенант госбезопасности. Как это так – своими руками уничтожить орудие! Наверняка снаряд попался несправный, взрыватель сработал преждевременно. Но чтобы умышленно? Такое исключается полностью.
Гусев:
– Вот мы и выясним, старлей, может быть такое или не может быть – пособлять фашистам. Ты и командир орудия арестованы. Вы оба отойдите в сторонку. Я возьму показания у орудийного расчета.
Гусев побеседовал с каждым бойцом и, пообещав пригласить их к себе в качестве свидетелей, отправился восвояси. Батарея молча проводила глазами печальную процессию: идущего впереди особиста и шагающих за ним комбата и командира орудия без поясных ремней, подгоняемых шедшими позади них двумя солдатами с винтовками наперевес.
На гауптвахте двух артиллеристов затолкали в землянку, где находился еще один арестованный. Это был командир стрелковой роты Артемов. Он был подавлен не меньше вновь прибывших и долго не хотел отвечать на их вопрос, за что взят. Он то неопределенно мычал, то матерился семиэтажно. Наконец заговорил:
– Братцы, это какая-то хреновина, – применяя более крепкие слова и выражения, возмущался старший лейтенант. – Уму непостижимо! Представляйте, подходит ко мне младший сержант госбезопасности по фамилии Корочкин, курирующий наш стрелковый батальон, я его знал, и говорит: «Арестованный рядовой Васильев из вашего первого взвода в своем письме в деревню, датированном 22 июня сего года, написал по поводу начавшейся войны, что Красной армии придется туго, так как враг очень силен, и это сказал сам ротный. «Ты говорил такое, старлей?» – спрашивает он у меня. «Говорил». – ответил я. «Значит, признаешься, что ты, командир роты, сеял панику среди своих бойцов?» Это он мне говорит. А я отвечаю, что никакую паники я не сеял, только напоминал, что война с фашистами будет тяжелой, они покорили всю Европу, значит, очень сильны. Но особист опять за свое: «Так это же пораженческие разговоры!» И тут, братцы, меня прорвало. Я его послал на х…, сказав, что Красная Армия драпает по всему фронту, мол, это уже не пораженческие разговоры, а чистой воды разгром. Он меня и арестовал.
Из рассказа командира роты выходило, что дела его совсем швах. Уязвленный поведением старшего лейтенанта, младший сержант госбезопасности задумал приписать ему большее, чем он говорил бойцам о мощи вермахта. Корочкин завел на него уголовное дело, обвинив Артемова в том, что он призывал своих бойцов не оказывать сопротивление немцам во время боя, если таковое случится. И это подтвердил боец Васильев, тот самый автор письма в деревню, находящийся под стражей.
– И этот Васильев, – продолжал свой печальный рассказ командир роты, – во время очной ставки со мной так прямо и сказал, упав на колени и плача, прося прощения, что он оговорил меня, не выдержав побоев. За что получил сапогом прямо в лицо.
История повторилась и с другим солдатом, вырванным из его роты наугад: те же побои, тот же оговор, та же просьба о прощении при очной ставке и тот же удар сапогом по голове.
– И теперь мне грозит расстрел чистой воды, – сокрушался Артемов. – Ну не хреновина ли это? За что, братцы? Теперь только я чувствую свою невольную вину перед одним из моих взводных, который буквально накануне моего задержания жаловался мне на арест сразу четверых его бойцов, то есть почти половину отделения. В ответ я на него наорал, выматерил, обвинил в том, что не смог предотвратить антисоветскую болтовню. Теперь на своей шкуре убедился, что можно даже глухому и немому приписать любые разговоры.
Комроты схватился за голову и, покачиваясь из стороны в сторону, стал повторять: «Одуреть можно, братцы. Одуреть можно, братцы. Одуреть…»
