Иногда Сова брала его с собою. Они шли по дорогам в ближайшие посёлки, посещали ярмарки, несли на обмен амулеты, травы, порошки. Сами себе давали смешные странные имена, обращались друг к другу «бабушка», «внучек». А возвращались с бумагою, тканями, нужными мелочами, обременённые новостями людей.
В первый такой поход Элга повела его прямо в родное село.
– Я буду смотреть за тобою, слушай своё Сердце. Ты свободен, Воробей. Захочешь – уйдёшь, чем раньше, кстати, тем лучше, – и подмигнула задорно.
Выходя тогда из Леса, он оробел. Ещё забеспокоился, а вдруг узнают, поймают, начнутся вопросы? Не пустят назад?
Чем ближе подходили к жилью, тем тяжелее становились плечи. Зорким взглядом, тонким слухом ощущалось присутствие чьей-то печали и несвободы. Невысказанная песня лежала в дорожной пыли. Дик коснулся ладонью: тысячи шагов людей, лошадей, коров поверх непроизнесённых строчек, весенняя труха, осенняя… Давно, давно прошёл.
– Ты ищешь поэта, который умер, – Сова, как всегда, читала мысли.
– Как это, по-настоящему, что ли? Заболел и того-с? – Дик до сих пор – иногда по привычке, но больше намеренно – упрощал слова. Элга научила его правильной, текучей и сильной речи, и он применял это как инструмент, как оружие, как лекарство.
«Правильная речь – правильная Судьба, запомни».
Да он не забывал. Но сейчас играл смыслами и интонацией, и слова его означали: объясни подробно, а то я чувствую себя малым щенком перед блюдом с мясной кашицей под тяжёлой крышкой. Хотелось бы знать, о чём это ты.
– Нет, умер Душою. Ехал простой фермер средних лет и думал, как заколоть поросёнка с наступлением холодов. От поэта в нём были только душевная тоска и беспокойство, ещё любование осенними полями. Он с горечью сплюнул прямо там, где ты остановился, потому что Душа его мешала мыслям о сиюминутных заботах. Думаю, хотел петь и не знал как. Сплюнул и выругался по-чёрному. И поэт в нём затих навсегда.
Они прошли немного в тишине, и Сова добавила:
– Потом, скорее всего, начал хворать. Может, и выпивать лишнее. Может, и умер даже, не знаю. Когда погибает самое важное, человека трудно отыскать. Я не слышу его больше.
Помолчали ещё. Дик размышлял.
– Хорошая у него была Песня, широкая и красивая. А можно, я подберу её? Очищу и выпущу, а?
– Ну, пробуй, что с того. Здесь такого добра… – Элга огляделась, – можешь не сходить с места. Сиди и записывай, играй на дудочке, и годами, всю жизнь свою тебе будет что рассказать прохожим! Так-то.
Она запела тихонько о чём-то своём, присела на обочине, обхватив руками колени. А Воробей возвратился к тому месту, опустился, приложил ладони к земле и сидел так неподвижно минут десять, иногда что-то шептал или улыбался. Потом собрал часть дорожной пыли в чистую тряпицу из поясных мешков – носил теперь, как Элга, и вернулся назад. Ведьма поднялась, и они пошли дальше. Теперь уже Дик мурлыкал мотив, а она слушала и одобрительно кивала. Иногда он пускался в пляс, смешно раскидывая руки, и старуха смеялась, запрокинув голову, или доставал дудочку и начинал играть.
Так и шли, говоря о том о сём. Ученичество, не останавливаемое ни на мгновение – вот что такое была его жизнь в то время.
На рыночной площади выбрали место у шатров, побойчее. Разложили товар. Сегодня по уговору они кудесники, предсказатели и лекари.
Для привлечения внимания они взяли с собою шуструю и смышлёную белку, усадили в корзинку с крышкой, повязав цветную верёвочку на лапку.
– Пакси… – Сова позвала тихонько. – Я с тобою, не бойся, даже если будут кричать и тянуть руки. Ну, ты знаешь, как всегда. Покажи им что-нибудь эдакое, как ты умеешь. Пошуми.
Тогда Пакси ловко взбиралась по плечам и голове и замирала, вытянувшись, или громко стрекотала под дудочку Дика, прыгала с кувырками, заплетая цветную верёвочку в узелки, и иногда, фыркнув, забиралась обратно в корзину. На шум и суету собиралась толпа.
– А можно потрогать? Нет? Ну почему, ну почему? Такая миленькая…
– Нет, говорю! Ты погляди. Видишь, какая, ну, какая верёвочка на лапе? – это Элга разговаривает с маленькой девочкой, отводя её ладошку. Ещё пара-тройка беличьих фокусов, и девчонка запросит купить чудную зверушку у отца. Старуха знает это, потому что так бывает всегда, просто закон какой-то.
– Ну и что-о-о?.. Красная верёвочка и синенькая. Ну и что-о-о?
– Вот молодец ты какая, – Элга смотрит ласково и даже с восхищением. – И что это значит, а? Что это значит? Догадалась? – и подмигивает, как сообщнице.
– Что? – ребёнок ждёт, но руки на всякий случай от белочки спрятала за спину.
– А то, – шепчет громко старуха. Оглянулась по сторонам с опаской, жарко обвела глазами толпу, нагнулась ближе. – Это. Не. Белка!
– Ох… – выдыхают зрители.
Дик склонил голову, сдерживая смех.
