Не то, чтобы Калверли было чертовски интересно узнать об этом, именно сейчас, однако непринужденная беседа даже с человеком, осужденным на смертную казнь, могла вызвать прилив мужества у обреченного, словно духовное вооружение в бою, где нет оружия и защиты, где застоялся кислый дух унылого, бездумного смирения. Алекс охотно поддержал разговор на иную тему и сразу же начал:
- Я знаю его очень давно, мы еще были подростками, когда впервые встретились. Поэтому, когда Эдгар оступился, я помог ему подняться, а он, исполненный благородства и благодарности, посчитал, что теперь его святой долг не отходить от меня ни на шаг, до тех пор, пока его помощь не станет для меня неприемлемой. – Алекс бездумно провел рукой, затянутой в белоснежную перчатку, по темно-синему бархату сиденья и брезгливо поморщился.
- Он промышлял нелегальными абортами, за что и лишился лицензии, а потом разгорелся, тот скандал, с дочерью конгрессмена Моррисона. Ну, ты понимаешь, о чем я. Кажется, девица не выжила. Эдгар не имел к этому отношения, но разъяренный папаша, требовал крови, и они начали охоту на всех «нелегалов». Легальные-то врачи и на пушечный выстрел не приближались к этим делам. Он знал, что сыск, уже принялся и за него и решил сбежать, но на это у него ушло столько времени, что к моменту, когда он, наконец-то, сел на поезд, его схватили. Я тогда принимал участие во всех сферах общественной жизни и, довольно быстро, узнав об этом, купил ему новую лицензию, а, заплатив областному шерифу, – купил ему свободу.
Забившись в свой теплый уголок, Джастин слушал голос Алекса, отдавшись, полному неги, укачиванию колес и стоило ему закрыть, на миг глаза, как в голове всплывало спокойное видение счастливого дня, лишенного промозглой дождливой погоды, серого неба и отвратительного настроя. Все это уносилось в мерном движении с глухим, неумолчным рокотом колес по мостовой.
“Как жаль, что твои деньги могут купить лишь свободу, а не жизнь”.
Пристально вглядываясь вдаль, Джастин вновь видел свой настоящий мир, и казалось, что расширившийся горизонт, цвета затухающего огня, росистая в вечернем воздухе трава, только начавшая зеленеть, вызывали еще более острое ощущение пустоты и собственного бессилия. Мир вокруг оживал, расцветал, а им обоим было уготовано исчезнуть. Он посмотрел на Алекса, который, в свою очередь, тоже о чем-то задумался, отодвинув рукой занавеску, провожая взглядом проплывающие мимо них кустарники, низенькие деревья с редкими ветвями. Он казался более хрупким, более чувствительным, чем раньше: его правильное лицо было нервным, он все время хлопал своими светлыми ресницами, отбрасывающими тень на бледное лицо, которому, свет заходящего солнца, придавал некое подобие здоровья, отливая россыпью золота на его щеках.
- А ты разве не должен быть в форме? – Спросил удивленно Калверли, вдруг обратив свое рассеянное внимание на то, что на нем парадный сангинового цвета жакет, расшитый золотым венецианским узором, слаксы из полушерстяного вельвета тицианового цвета и светло-коричневое пальто поверх, едва ли в этом джентльмене можно было узнать офицера регулярной северной армии.
- Должен, но я чувствую себя настоящим человеком, когда снимаю ее хоть на несколько часов. - Алекс облокотился на валик и, поддерживая ладонью щеку, посмотрел на Джастина с грустной улыбкой. - Мы почти на месте.
Калверли снова выглянул в окно и увидел, что мостовая, по которой они ехали, привела их в Юго-западную часть Вашингтона, и голые леса, лишенные жизни, еще не пришедшей в себя после долгой лютой зимы, сменились бурлящим городским потоком, извергающим толпы людей, проносящихся мимо их кареты. Бедные в лохмотьях, с мешками за спиной, без доллара в дырявом кармане, проходили мимо длинной вереницы остановившихся экипажей; спицы колес и темный лак отделки, отражали кровавые лучи, скрывающегося за домами солнца. Люди спешили в центр города, на парад весны, который в Техасе обычно встречали в первых числах марта, и Калверли был знаком с этим обычаем, однако немало удивился, увидев, что северяне так же следуют ему.
- На Вэст-Кэпитол-стрит всегда такое столпотворение, это нормально. – Поспешил успокоить Джастина капитан, даже не выглядывая из окна, а только поплотнее задернув шторку, словно боясь, что его заметят раньше времени, страшась шума, скрытого за стенами его элегантного экипажа, - Там дальше развилка к трем центральным улицам города, «Долгий перекресток», как горожане его называют.
Джастин глядел на вереницу экипажей, опираясь рукой на низкую дверцу кареты и медленно отрываясь от грустных мыслей, в которые был погружен тридцать минут, полулежа на диване салона, точно смертельно больной, на софе.
