Его ослабленное сознание вернулось в уставшее тело, и он понял, что находится в обжитой, просторной комнате без обоев, разделённой надвое деревянной перегородкой, со старым, обшарпанным, лаковым покрытием и высоким потолком. Сам он лежал на узкой кровати и по его телу разливалась приятная теплота, несмотря на прохладу весеннего вечера, которая пробиралась сквозь старые, рассохшиеся доски. Джастин перевёл мутный взгляд вбок и увидел Шерри – мать сидела на полу, подле кровати, сложив темноволосую голову на руки и, видимо, крепко спала. У Джастина вновь кольнуло сердце от медленного, но острого, как игла, осознания, что за эти два года она совершенно обессилела, мучаясь не проходящей бессонницей и утопая в жутком волнении за жизнь своих сыновей.
Джастин припомнил, что Гейт сказал ему про безумное стремление, невероятное, по своей силе, желание Шерри разузнать, где находится её младший и теперь, уже, единственный сын, пропавший на поле боя. Жив ли он. Джастин, даже, не мог представить, что пришлось пережить его несчастной матери под гнётом этих скорбных дней, так равнодушно иссушивших её до капли. Она казалась ему, словно, сотканной из тени; Шерри нервно дёргала рукой, которой накрыла, крепко сжимая, кисть Джастина, словно боялась потерять его вновь, бродя по извилистым и причудливым дорогам своего одинокого кошмара.
Он раскрыл рот, задохнувшись тяжёлым пыльным воздухом, и звук, который предполагал имя матери, растерянно взметнулся в воздух, отгоняя от её неподвижной фигуры сон.
Прищуренные, острые, как битое стекло глаза впились в сына, пронизывая каждый, болезненно-окаменевший мускул на его лице, но через долю секунды взгляд материнских глаз прояснился, как будто бы она поняла кто перед ней, и что ей ничего не грозит.
- О, Джастин, милый… - Голос матери был тих и немощен, но рука сжала ладонь Джастина, с такой неожиданной силой, что он сразу понял – она, никогда больше, не отпустит его. – Ты дома родной, все хорошо.
Шерри порывисто обняла его, и Джастин услышал тяжёлые частые удары в её груди, которые, медленно угасали, где-то в его сознании. Вся она, была мягкая, покорная, заботливо поглаживая сына по волосам, с трепетом шептала ему что-то успокаивающее, и слова её, текли сквозь роковую брешь, всей, пережитой им боли, увидев которую, обычный человек содрогнулся бы, испытав самое непостижимое из всех чувств. Но она являлась для Джастина не обычным человеком, - чудесный утешитель, который не стремится изгладить невиданную скорбь словами, а напротив, старается углубить и просветлить горе сына надеждой. Он был дома, рядом с родными людьми и знал, что теперь, война осталась позади.
Широко открыв глаза, мать смотрела на Джастина, и он казался ей чуждым, отдалившимся от неё и, в то же время, она не разжимала своих объятий. Джастин понимал, что его облик переменился раз и навсегда, оставив на нем, отпечаток тяжёлых скитаний и несметной боли, а шрам на лице, ужаснул и поверг его мать, в недоумение и новую пучину страдания, за него, за своего милого мальчика. Вопрос уже готов был сорваться с тонких губ, но что-то, словило звук раньше, чем он смог вырваться наружу. Она сердцем почувствовала, что сын её, обрёк себя, навсегда, на что-то тайное и страшное, то, к чему никогда не найдётся ключа, однако глаза Шерри упрямо блестели, будто бы ей не хотелось оставлять Джастина наедине с этой невыразимой тоской.
Как бы хотела она, забрать себе всю его боль, вырвать из его груди отчаяние, навсегда искалечившее душу её ребёнка.
- Где мы? - Джастин подвинулся ближе к ней и заговорил прямо в лицо, мокрое от слез: - Где отец? Что стало с домом?
- Джеральд… - Она качнулась, словно бы человек, на которого падает тяжёлое лезвие и впивается в тело, разрывая нервы и плоть, и резко оборвала себя, - Джастин, дорогой мой. Тебе нужно отдыхать, ты же едва не погиб. Ты три дня пролежал без сознаний, я так испугалась… - У неё, теперь, был другой голос - ниже, гуще и звучнее и она тряхнула копной чёрных волос, будто бы отказываясь поддаваться и отвечать на его расспросы, словно, отгоняя от себя слова, взволнованного сына. В густых тёмных локонах блестели седые пряди озлобленного горя. – Женевьев ездила за врачом в город, мы боялись, что ты не…
Чувствуя что-то новое, неведомое ей, скорбное и радостное, при взгляде на Джастина – она вновь умолкла, мягко лаская своё наболевшее сердце осуществившейся мечтой.
Голова у Джастина кружилась от эмоций, в глазах темнело от переутомления, каждая извилина его мозга сотрясалась, как от колокольного звона. Шерри поднялась на ноги и, как-то, несмело улыбнувшись ему, направилась к комоду, слева от кровати и взяла в руки деревянную миску.
Он смотрел сквозь ресницы, на родное и такое любимое лицо, бессвязно думая о том, как же сильно, она изменилась за это время.
