Джастин не пошёл в город, а буквально полетел короткой просёлочной дорогой к своей плантации, спотыкаясь и заносясь, на поворотах. Его обувь разорвалась очень давно, и теперь он не хотел останавливаться, чтобы перешнуровывать дырявые ботинки, а наоборот, скинув с себя ненужный атрибут одежды, продолжал бежать, чувствуя под ногами живую силу земли. Сколько раз, мальчишкой, он сбегал из дома и вместе с Гейтом, уносился этой тропой верхом на молодых скакунах, навстречу ветру и городскому веселью и как быстро пробегало время тогда, в пору юности. Эти, три часа беспрерывного бега, показались ему адской мукой. Но, он бежал и не чувствовал стёртых ног, на языке была горечь, от желчи и крови, обезвоженное тело иссохло и, даже слюны во рту не оставалось на то, чтобы сглотнуть. И воздух разрывал горящие лёгкие, которые слиплись словно листки бумаги, но Джастин испытывал сейчас ту неосязаемую силу, что слышится в протяжном вое отставшего волка, который долгие годы следовал за своей стаей и, наконец, добрался до неё. Эта сила не могла найти в нем выхода на Севере, никогда бы не пробудилась среди врагов, потому что это, родные земли, что ревут от боли причинённой войной, и эти дома, стоящие в милом городе, не как базальтовые глыбы, а как надгробие, поднимают в нем эту мощь. В северном ветре, что спит в могучем бурлении горных рек Вашингтона, его воля была разбита, а сознание раздроблено, но, пробудившаяся энергия - звучала в стуке, его голых ступней, о чёрную землю, слышалась в ударах крыльев каких-то птиц и таилась в мрачном безмолвии бескрайних просторов техасских земель.
- Роуж! – Джастин увидел, как пёс кинулся впереди него, выводя из лесополосы к озеру, на юго-западе их плантации и слезы навернулись на глазах, когда он, приблизившись, глянул на своё отражение в воде, босыми ногами, утопая в мягкой илистой почве.
От тихой глади воды на озере, которая в безветренную погоду замирает, словно накрытая огромным куском прозрачного стекла, веяло умиротворяющим, отрадным спокойствием, и стоило ему дотронуться кончиками пальцев до зеркальной поверхности, как по воде разлетелись круги, исказив лицо парня, по ту сторону водной преграды. Кроме короткого рваного вздоха на грани истерики в этом зелёном мирке не было ни звука, и Джастин обошёл озеро, ступая как можно тише, будто боясь разбудить кого-то или вспугнуть.
Здесь не слышатся человеческие голоса, потому что, давно уже обезлюдели соседние плантации и заросли кустарником бывшие, пахотные поля. Большинство пристроек и хозяйственных флигелей, принадлежащих их семье, либо сгорело, либо было разрушено, конюшни пустовали и, по-видимому, очень давно. Блуждая, по руинам своей жизни, он зажимал ладонью рот, чтобы не разразиться ужасающим криком, который будет слышен по всей округе Остина. И, если бы северяне, бродили где-то поблизости, то он бы поквитался с ними, даже не прибегая к оружию, если бы сердце не сдавило в груди с такой силой, что у него потемнело в глазах, и он опустился на колени.
Роуж, мотался где-то поблизости и Джастин слышал сквозь гул сердца, как собака скулит и подвывает, но перед глазами у него расплывалось зелёное пятно леса и рощи, озарённое безумствующим огнём, которому предали его плантацию.
“Где моя семья? Где они?..”
Со всех сторон, до него доносились чьи-то голоса, перекрываемые лаем Роужа - то были женщины, знакомые, как эти поля и равнины, но истерзанные, едва узнаваемые на фоне сгоревшего имения, от которого остались только опоры и балки, уходящие в небо. Как застывшие Титаны, уничтоженные своими внуками в неравном бою. Джастин держался за грудь и с изумлением понимал, что не улавливает собственных вдохов. Свалившись на землю, он захрипел, пытаясь вдохнуть, но едва увидев черноволосую голову, склонившейся над ним девушки, которая бережно подняла его голову, уложив её к себе на колени, - он почувствовал невероятное облегчение и такую же по своей силе боль, после чего выдохнул бессвязное:
- Женевьев?..
18.rouge – (с франц.) «рыжий, красный»
В свои двадцать лет, молодой офицер, едва не получил разрыв сердца, стоя на коленях у разрушенных стен своего дома. Однако холодные родные руки матери и подхватившей его Женевьев, будто бы вытянули его с того света, когда он осознал, что они живые и, дотрагиваясь до него, зовут, так же, ещё не веря, что он перед ними – невредимый.
