Они не могли разжечь костёр, опасаясь, что дым привлечёт янки, бродящих в округе, а потому давились солёным печеньем, настолько твёрдым, что об него можно было сломать зубы, и лепёшками, более мягкими, но безвкусными.
Джастин не мог есть, он только пил, убиваемый своими мыслями.
Все воспоминания прошлого прихлынули к его сердцу при мысли о том, что он, скорее всего, не доберётся до Техаса, а погибнет где-то в дороге, никогда больше не увидит Алекса, не скажет ему того, что действительно чувствовал, но не осмеливался произнести вслух.
Все ночи их любви, одна за другой, как призраки, встали пред ним. Вот они склоняются над бездонной пропастью, бесконечной и мрачной, как небытие, в котором они оба пребывали, и над глубинами её раздаётся чей-то негромкий насмешливый хохот: “Вот твоя награда! Ты был слаб и глуп и ты его лишился”.
Джастин задрожал под наплывом мучительных видений и вскочил, всхлипнув от боли. Прислонился лбом к телеге, убедившись, что все вокруг уже спят, а двое солдат стоящих на карауле, довольно далеко от него. Дерево было ласковое и холодное. Его рука понемногу поднималась к горлу, словно он хотел сорвать с себя что-то мерзкое, живое, вздрагивающее, которое там присосалось и не давало ему дышать, забирая, вытягивая весь кислород. Он прикусил губу, стиснув зубы, и изо рта медленно потекла кровь – закровоточили больные дёсны, он прокусил язык, заглушив слова. Глаза его горели, слёзы жгли. Он дрожал, и доски царапали лоб, но перед ним была пустота. Густой кромешный мрак, в который, он бы выкричал всю свою боль, не будь его горло захлестнуто тугой петлёй страдания и муки. Все кончено. Его брат мёртв, стараниями его лучшего друга, который предал его, нещадно поглумился, его страна проиграла. А самое главное: он потерял Алекса, он потерял смысл своей жизни. Он опять бежал, и дорога его стала ещё мучительнее, чем прежде, его война всё ещё продолжалась, а он снова пускался наутёк, оставив за спиной свою жизнь. Оставив его.
“Что же ты, моя любовь, что же ты, такой родной, лежишь теперь на ложе из камня и земли, в могиле? Или, быть может, спасённый, плывёшь в Старый свет, уберегая свою жизнь? Я помню, ты говорил мне, чтобы я плыл в Англию, там нет войны. Но мне так хочется вернуться домой. Пусть это будет так, ведь я тот, кто слышит биение твоего сердца у своего виска и чувствует твои пальцы на своих волосах и губах, - живёт, пока жизнь бьётся в тебе. Ты жив, я знаю это, я чувствую. В то время как я блуждаю здесь ночью, словно призрак, марево, вызванное болью и отчаянием - ты живешь, ты живешь. А значит и я с тобой”.
========== Глава 16 ==========
Он говорит, что видел смерть и что сам ею был.
Он говорит, что до сих пор ничего не забыл.
В его пальцах навсегда осталась нервная дрожь.
Он говорит и тихо плачет, как сентябрьский дождь,
И ты ему не мешай, пусть говорит только он,
Его слова о том, что было будто раненого стон.
Ты посмотри ему в глаза, в них только выстрелов дым -
Пока он жив его война будет с ним.
(Дельфин)
май 1863
Весь мир, казалось, вымер, и только в оцепеневшем теле гулко и бурно билось сердце и каждый удар, болью отдавался в груди, когда Джастин обходил свой разорённый город, сожжённые плантации и сгоревшие соседские дома. Он вернулся домой, в родной Техас, такой знакомый с детства, тихий уголок мира, который не покидал его ум на протяжении долгого пути с Севера.
Только двенадцать человек из тридцати трех добрались до Джорджии. Откуда Джастину, пришлось сесть на поезд, идущий до Арканзаса, а после, пешком идти по разрушенным рельсам вдоль пустынных сел. Пересекая равнины, расчерченные квадратами бесплодных полей и испепелённых домов, и в итоге, уставшие ноги привели его в город Аркадельфия. Там, он смог остановиться на шесть дней, отсыпаясь и воруя еду из домов, тех местных уроженцев, кто ещё располагали своими огородами.
Джим настаивал на том, чтобы он повременил с таким длительным путешествием, задержавшись в штабе Эскадрона, чьи жалкие остатки подбирались по всей Джорджии и Вирджинии, объединяясь в Кавалерийский сборный пункт специального назначения, но, поняв, что вразумить офицера нельзя, все-таки сдался. Уже через три дня, после их прибытия в штаб, Джим, проводил его до границы штата, откуда еще долго смотрел в след хромающей худощавой фигуре, бредущей к железнодорожной станции.
