Когда-то, изящная, ловкая, остроумная и свежая, как морской бриз, Шерри, превратилась в худощавую, ссутулившуюся, словно под тяжкой ношей, измученную беспрерывной тревогой и страданием женщину. Ее тело, разбитое тяжелой, непривычной для изнеженной южанки, работой, двигалось бесшумно и тонкие ноги почти не касались пола, когда она ступала по старым половицам, точно, постоянно боясь задеть что-то или поднять шум. Нежное, овальное лицо матери, изрезанное преждевременными морщинами, осветилось светлым, тревожно-радостным, но каким-то растерянным взглядом, будто бы она, до сих пор, не могла поверить, что ее сын, живой, перед ней, и она может прикоснуться и обнять его. Она вернулась к кровати Джастина и, взяв из миски мягкую влажную тряпицу, положила ему на лоб.
- Мама… - язык не слушался, Джастин, так давно не произносил это слово, так давно не обращался к родному человеку, что из глаз, вдруг, хлынули слезы, обжигая горячее лицо, и он вслушался в потерявшийся звук. – Скажи мне, что произошло с вами?
Он подозрительно осматривался, пытаясь обнаружить опасность, выискивал, за что бы зацепить взгляд, чтобы понять, где его семья переживает эти нелёгкие времена, но все вокруг было ему незнакомо, чуждо и потеряно. В одном углу комнаты стояла кровать, на которой он лежал, с пологом из зелёной саржи, который, Шерри отодвинула в сторону. Напротив - стол, рядом несколько стульев, комод для белья, на нем маленькое зеркало, треснувшее в левом уголке и дешёвая, гипсовая фигурка Девы Марии, справа от окна - сундук с книгами и часы на стене - вот и все.
Джастин, привстал на кровати и облокотился о стену. Он видел ласковую улыбку на губах матери, внимание на лице, любовь в её глазах; ему казалось, что он заставил её понять свою правду, которая затаилась внутри его души, потому что она смотрела слишком пронзительно, так, словно читая по нему весь пройденный путь.
- Не сейчас, родной. Я все тебе расскажу, но позже. – Ее голос, остро щекотал сердце предчувствием чего-то неправильного, пугающего и Джастин перестал задавать вопросы, успокоившись и снова упав на кровать в изнеможении. Он ощущал, странную легкость, как душа, того несчастного, что утешился после исповедальни, отпустив все свои грехи.
- Джастин, ты очнулся! – В комнату ворвался сквозняк, и раздавшийся звук знакомого девичьего голоса, влетел, холодным порывистым ударом, неприятно вонзившись в уши.
- Женевьев, - он повернул голову в сторону девушки, стоящей посреди комнаты и обомлел на мгновение, увидев как она, наклоняясь к маленькой девочке и беря ее за руку, негромко шепчет на ухо ребенку:
- Хлоя, поздоровайся, это твой папа.
Нездорово худая малышка, с тёмными, вьющимися волосами и болезненно-оливкового цвета, кожей, смотрела, с несвойственной, для ребёнка такого возраста, внимательной настороженностью. Опешивший Джастин, вцепившись в руку матери, приподнялся на кровати, раскрыв рот в немом изумлении.
Девочка, что-то коротко буркнула себе под нос и низко опустила голову, но Джастин не смог разобрать этот детский лепет, а темноволосая, маленькая незнакомка, упрямо вывернулась из рук Женевьев, которая, словно бы, предвидя такой порыв, сразу же отпустила её руку, дав странному созданию, исчезнуть за деревянной перегородкой. Джастин растерянно переводил взгляд с одной женщины на другую, в ожидании, немедленных объяснений.
- Прости, но она хотела тебя увидеть, - слегка смутившись, заговорила возбуждённая, но угрюмая Женевьев, приблизившись к кровати.
Ей уже минуло девятнадцать, она, как и прежде была улыбчива, только взгляд, был тронут лёгкой грустью; с тонкого, бледного лица, с высокими скулами, на Джастина глядели, опасливо и с осторожностью, ее большие глаза. Высокая, худощавая, нарочито кроткая, - она олицетворяла собой идеал болезненного аристократизма. - Я говорила, что ей надо остаться в комнате, потому что ты не здоров, но она…
- Кто она такая? – осадил эту скороговорку Джастин, нелепость её слов, была только гулом среди тёмных скал, а источник звука затерялся где-то в громоздких камнях непонимания. - Она не моя дочь.
Озвученный факт, пробудил в Джастине цепкое сплетение, неожиданных мыслей, какие могут посетить голову, только отчаявшегося человека, того, кто осмелился прогуляться над пропастью по натянутой проволоке, пошатнувшегося и едва удержавшего равновесие, но обретённого чувства быстро промелькнувшего страха, хватило на то, чтобы неосознанно взглянуть вниз. В той яме, он видел мертвецов, которые, выписывали огнём и дымом пропуск ему в эту пропасть. Два года, он упорно отказывался смотреть туда, не замечая среди тел, затерявшийся женский силуэт - обособленный, отдельный, такой незначительный, рядом с изуродованными телами в серых мундирах, следующих за ним немым предупреждением. Сейчас, Джастин смотрел на неё, и ему все становилось ясно.
Поэтому, когда Шерри тихо подала голос, произнося страшные слова, Джастин, уже был готов услышать как нестройный ряд, лишающих покоя, выталкивающих из тёплого тела поток крови, его больных мыслей, вырывается из уст матери:
