Он смотрел на это вытянутое лицо с высокомерным носом, его нервозную походку, горлышко разбитой в какой-то драке бутылки, оставило глубокий след на левой щеке Джеральда. Сквозь густые заросли, неопрятной бороды, на его лице сверкали крупные жёлтые зубы, которые хотелось выбить, но в последнее время Джастин, был вынужден всегда быть благоразумным, ради женщин своей семьи. Видя, сколь сильно его отец отравляет жизнь родных, Джастин постепенно приучал себя к мысли, что он находится в состоянии ожидания и, какое-нибудь, непредвиденное событие выведет его из затруднения и все образуется, но самым непредсказуемым образом. Но воспламенённый, самой жгучей озлобленностью, Джеральд был обращён только в себя и ни один физический жест не был способен пробудить его помутневшее сознание от пьяной летаргии. Его раздражённое неприятие жизни, доросло до такой степени, что у плантатора появилась привычка выпивать намного больше, чем это было бы нужно, даже самому невменяемому алкоголику: несчастный бездельник, пустивший отведённый ему срок по ветру, вместилище разложившихся иллюзий, готовый плутать в пучине непроглядной тьмы пока его силы не исчерпаются. Он был невыносим, особенно по утрам и вечерам, между очередными погружениями в пучину беспамятства. Утром он разгуливал по дому в своей ночной сорочке, словно дряхлый гном, и разгонял Меган и Женевьев метлой, пока девушки не уходили во двор, забрав с собой ребёнка.
После второй, от силы третьей, рюмки Джеральд, пускался в воспоминания, всегда посвящённые дорогому, его сердцу Джеффу и былой, роскошной, до того как они обанкротились и началась война, жизни.
Разве мог Джастин, позволить себе, молча выслушивать эту ахинею, сотканную из нитей его опьянённого, мутного и воспалившегося сознания?
Он перебрался в заброшенное поселение их бывших рабов - разнёсшихся по штату, как птицы по небу, подгоняемые грозой и политическими катаклизмами, будто бы боялись, что южная земля, на которой укоренилась их жизнь и исчезла их воля, вскоре откроет свою пасть и одним зевком проглотит их всех, до последнего. Север, прельщал негров обещанной свободой, но теперь они были вынуждены работать на своих освободителей. Вашингтон, потирая живот, разминает пальцы - столица противника голодно облизывает губы, смачивая горло кровью конфедератов перед предстоящей трапезой. Джастин, чувствует это в воздухе. Он видит приближающийся конец своей страны, в блеске молний, которые бороздами расплавленного серебра падают на жёлтые поля, но вокруг него, была глухая пустота: гром не гремел, но большие синие молнии сверкали беспрестанно. Ему не нужно было быть провидцем или заглядывать в газету с новостями, чтобы понять - близится час, когда решится судьба Конфедерации. Джастин не знает к чему готовиться, а потому просто ждёт, когда разразится настоящая буря.
Земля временами грохочет, обращая в прах города и открывая новые смертельные раны где-то в далеких землях севера, там, куда Джастин не может взглянуть, не увидев перед собой призрачное видение. Дробясь, сеется свет, и сквозь северные широты, поглощая его разум, возносит через горы, поля и леса к чудовищному гарнизону, где в знакомых стенах, стоят знакомые книги, витает знакомый запах сигаретного дыма, и знакомый, до боли в пальцах, чужестранец, чья жизнь была неразрывно связана с войной, спокойно сидит за своим столом и, улыбаясь, что-то говорит ему. Бесчисленные истории, военные байки, пошлые шутки, незлобные упрёки и насмешки, каждый его шаг, оставляет кровавый след, любое прикосновение дарит шелковистую, незримую форму блаженства. Каждый раз, при мыслях об Алексе, в голове у Джастина возникают обрывочные и фрагментарные переживания, эмоции, испытываемые рядом с ним. Он вглядывается в горизонт и видит, как каждая чёрточка в облике Алекса воссоздаётся в его памяти; Александр Эллингтон вырастает перед ним из воздуха и света, достигая пароксизма таинственной страсти и незаметно, переходит в скорбный плач, внезапно взрываясь пронзительным звуком пламенного воя неба. Когда, над Остином висят грозовые тучи, то свет рассеивается, как и этот призрачный, неуловимый туман его видений, унося с собой родные хризолитовые глаза и огрубевшие от эфеса сабли руки и Джастин, опять, изнывает в мечтах о потерянном и недостижимом.
Каждый вечер, он приходит в рощу и считает шаги по заросшей тропинке, пока ноги сами, не поднимают его на небольшой холм, где он, наконец-то, ощущает себя, вне всяких отношений с посторонними мыслями, даже самыми насущными. И все-таки Джастин сознает, что все, о чем ему было ведомо - лишь картинка, выдуманная его же умом, порождённая памятью.
