Тёмный бёрли - этот сорт табака, едва ощутимо пахнет шоколадом, карамелью, реже орехами, - больше не раскидывал по земле свои широкие тёмные листья, тот Берли, который, южане привыкли видеть в их любимых табачных смесях, был уничтожен. Амбар, где после сборки, развешивались листья, для просушки, был сожжён. Когда-то, листья табака коптились дымом над открытым огнём, в результате чего, табак пропитывается ароматом горящего дерева и приобретает глубокий чёрный цвет. Аромат тёмного листа, после такой обработки, приобретал новые свойства, становится глубоким или же наоборот, мог стать ярким, пряным и приобрести легкую сладость, фантом которой зависал над плантацией, и Джастину казалось, что он вполне реально чует этот запах, знакомый с детства.
Но теперь, все семена кукурузы были сожжены, вместе с амбарами, а рассада, прогнила в задушенном сорняками поле. А ведь когда-то, суглинистая, богатая органическими веществами, почва, насыщенная влагой, радостно зеленелась, бережно высаженными, молодыми побегами табака, под ласковым солнцем Техаса.
Когда в мае, Джастин приступал к работе, ему казалось, что совершить нечто подобное невозможно. По полю сновали койоты, заброшенная земля, была груба и камениста, у них не было лошади, а лишь старый тощий мул, который, все же смог послужить своим владельцам и вспахать участок, выделенный под огород. Изнурённое животное, передвигалось, уже с таким трудом, что Джастин, просто вынужден был, дать ему время, чтобы восстановить силы. Примерно месяц, Меган, приходилось, пешим шагом, ежедневно преодолевать несколько километров, чтобы добраться до работы. Надежды Джастина, оказались оправданы и ранний посев, дал неплохой результат, который позволил им съездить на ежегодную ярмарку и выменять часть урожая, на несколько кур-несушек и козу. Малышке Хлое, было необходимо молоко, а превратившиеся в бесполезные бумажки, деньги конфедерации, давно были не в ходу, в том мире, где начали править северные правила и законы.
Проверяя, расставленные в лесу силки, на птицу и зайцев, которые, с удивительной скоростью, размножались на брошенной людьми земле, Джастин, не уставал поражаться тому, сколь жизнерадостны были члены его семейного клана, несмотря на несчастья, которые всегда их поджидали, несмотря на выпавшие на их долю испытания.
Джастин бродил по плантации каждый день, и ему часто казалось, что в какую бы сторону он ни пошел – везде прямая, сумасшедшая линия, ведущая в бесконечность, длинная, как бездорожье, которое скрывает за собой невиданные дали – лейтенант не представлял, что ему делать дальше.
Женевьев повсюду была с Джастином: в полевых работах, начиная от вспашки и посева и кончая уборкой урожая, когда к концу дня они оба не чувствовали конечностей и спины, однако это нисколько не сближало этих двоих, хотя англичанка медленно, но верно, становилась неотъемлемой частью его жизни. Джастину, было не слишком трудно постичь что угодно, если только оно заключало в себе толику скорби и страданий, потому что он привык чувствовать в себе это, безумное напряжение, ожидания чего-то, что должно произойти. Какая, удивительная метаморфоза: первый, ленивый сукин сын штата, с бойким языком и испорченной душой малолетнего алкоголика, теперь, плывёт в толпе - слитый с нею, сшитый и не раз перешитый, потерянный, как и все, затронутые войной.
Трагедия была в том, что никто не видел выражения безнадёжного отчаяния на его лице, даже Женевьев, которая все время, таскалась за Джастином, как преданная рыжая псина Роуж, и даже Меган редко замечала тень, мелькнувшую в глазах брата. Джастин не хотел, чтобы Меган снова выводила его на чистосердечный разговор, отчего при сестре, чаще всего он надевал маску усталого, но довольного жизнью человека. Но под этой, напускной личиной, атомы злости и раздражения мечутся, обезумев от духоты, как будто под стеклом продолжается лесной пожар, но ничего не сгорает.
