Широко открыв рот, он поднял голову вверх, чтобы загнать обратно болезненный стон, грозившийся сорваться с губ, а руку с зажатыми купюрами протянул назад, и Шерри медленно забрала из разжавшихся пальцев деньги, со слезами радости, глядя на улыбающуюся Женевьев.
- Джастин, это же великолепно! Мы можем спокойно жить больше месяца, ни в чем себе не отказывая! – Тронутая таким поступком до глубины души, Шерри, молча смотрела на деньги, в то время как Женевьев, оживлённо заметалась по комнате, благодаря Кристофера с искренней сердечностью. – Меган, мы едем в город! Нужно составить список того, что нам необходимо…
Шерри улыбалась, проникновенно морща лоб и с многозначительностью сжимая в руках, причину всеобщей радости, полностью счастливая среди всех этих тягостных несовершенств, однако она, так и не проронила ни слова. Джастин, мельком посмотрел на Женевьев, которая отворив дверь, впустила в комнату свежей летний воздух. Она была уже не та: больше не было в чертах надменности, казалась, будто бы не так бледна и не так холодна, но стоило ей взглянуть на застывшего у стола Джастина, как улыбка резко померкла, с не меньшим волнением, переведя взгляд на Шерри, которая недоуменно спросила сына:
- Джастин, что с тобой? Тебе нехорошо?
Джастин не мог шевельнуться, словно боясь развалиться от любого движения и тут голос матери ворвался внутрь, точно его ударили по голове. Он бессильно опустился на колени, закрыл лицо руками и глухо застонал.
Шерри медленно дотронулась до его плеча и, сдерживая дыхание, смотрела в лицо Джастина, который, судорожным и сильным движением шеи, запрокинул голову и громко сказал:
- Не могу больше!.. Как я устал. Это невыносимо…
Образ Алекса растворялся в спутанных воспоминаниях, блуждал где-то на задворках сознания, исчезал, как и надежда вновь встретиться с ним. Острее и отчётливей вырывалась тоска; она, как пустая, винная бочка, скатывающаяся с холма - гудит, надрывается, многозначительно стонет и скрипит, покуда не развалится и не обнажит, давно сгнившие от влаги, доски.
Женевьев, потупив глаза, промолчала, а Шерри, приблизившись к Джастину, с удивительной, в таком тщедушном теле силой, приподняла его и усадила на стул, после чего тихо прошептала какие-то успокаивающие слова, с обычным своим чистосердечием, не задавая никаких вопросов. Меган, поглаживала волосы притихшей племянницы, испуганными глазами наблюдая за дрожащим от тихой истерики братом, но она, как и Женевьев подавленно молчала. Состояние Джастина, не позволило бы ему остановить поток слов, а потому он боялся, что проговорится, решив вдруг облегчить совесть и открыть душу, в этот момент, жестокой, нравственной подавленности. Он быстро поднялся на ноги, схватил раскрытое письмо и, пробормотав что-то вроде извинения, выбежал на улицу, захлопнув за собой дверь, не слушая доносящегося в спину голоса матери, умоляющей его вернуться.
*
- Джастин, погоди! Что произошло? – Меган нагнала его на дороге, ведущей в Остин, в километре от дома, и, притормозив повозку, схватила брата за рукав рубахи, вынуждая того обернуться и остановиться.
- Ничего, Мег, просто дай мне побыть одному! Оставь меня. – Безутешно вскричал Джастин и, при этих словах, он невольно залился слезами.
После чего, облегчённо почувствовал, что уже не так подавлен, как прежде, потому что, вопреки своим словам, он знал, что только сочувственный взгляд сестры, сжимающей тонкими пальцами его локоть, способен оказать ему ту поддержку, без которой он обречён остаться в состоянии погружённости в пучину смертного греха. Самая жестокая жизненная драма разыгрывается не во внешнем мире, рок обречённости грозит не извне, как думали Гомер и Эсхил: внешний мир нейтрален, драма и рок живут внутри того человека, в котором здравый смысл, укреплённый предрассудками и страхами, становится помехой в преодолении той критической черты, которая отделяет его от желаемого. Черты, что возникла перед Джастином, когда он, выскочив из дома, направился в Остин, подгоняемый единственной и безрассудной мыслью - сесть на поезд до Западной Вирджинии, там пересесть на поезд до Вашингтона и начать поиски Александра Эллингтона в столице. Эта безумная, навязчивая идея уже давно торопила, толкала его, не давала ему покоя. Если он начинал размышлять логически и трезво оценивать свои возможности, все та же мысль изгоняла из сознания и убивала здравый смысл, в зародыше, мешала всем его занятиям, вторгалась повсюду, преследовала, осаждала его, держала в плену.
