Перекатывающиеся волны боли умолкли бы, разбившись о беспамятство, если бы Джастин отдался своему желанию — лечь и закрыть глаза, погрузиться навеки в темноту этой кровавой улицы, чтобы больше никогда не чувствовать, не думать, не мечтать. Но те нарастали, набирали скорость внутри, за висками, врывались в носовые пазухи и наваливались на барабанные перепонки — ему становилось невыносимо трудно дышать.
— Как он… Ох, ну почему?! — Закричал Джастин, обхватив гудящую голову руками, с горестным недоумением и отчаяньем рыдая в голос, скуля и пошатываясь на месте, словно душевнобольной в припадке.
Он ощущал себя беспомощным существом, бессильным против всего мира, с раскрошенными костями, и алой болью под веками, чьё тело было скованно путами неподвижности, когда собираешь себя по кусочкам, но при этом осознаешь, что не хватает самых значимых частиц, которые могли бы придать целостность разбитому существу.
Джим ужаснулся и в растерянности сделал шаг назад, но уже через секунду, он приходит в себя, поспешно кладет ладони на виски захлебывающегося слезами друга, и смотрит блестящими глазами, в упор, на кромешный мрак, застилающий пеленой слез каре-зеленый потерянный взгляд.
— Джей, успокойся. — Зовет он задыхающегося Джастина, со страхом видя, как того затягивают липкие волны паники, обнимая худое тело всплесками леденящего удушья. — Взгляни на меня… хорошо, молодец, сынок. Дыши.
За их спинами, по берегу Потомак, тянулась основная часть полка с артиллерией, повозки с трупами, которые везли на старое кладбище, рядом, не особенно соблюдая строй, двигались колонны пехоты, весело распевающие очередную северную победоносную песню. Ударили барабаны, вырывая Джастина из холодной отрешенности. Войска, покидая разоренный город, двинулись к мосту, к веселящимся пехотинцам присоединилась малочисленная, но горделивая кавалерия, от их вида Джастина пробрал озноб, а из горла вырвался нечленораздельный стон. Он вновь всхлипнул, глотая слезы, нескончаемым потоком несущиеся по щекам, слыша, как его взволнованно окликает по имени Джим, но, не чувствуя ничего в кромешно темном мире, кроме всепоглощающего аккорда собственной опустошенности.
— Успокойся, парень. Дыши, так… Хорошо. Все хорошо. — Повторяя сказанное, как музыкальная шкатулка, крутящая одну и ту же мелодию, Джим дружески кивнул, радостно подмечая прогресс, видя проблеск вернувшейся осознанности на лице друга, который, повинуясь его словам, делал осмысленные глубокие вдохи.
По телу его, то и дело, пробегала короткая судорога, но заключившая его в свои цепкие объятия паническая атака, быстро покидала измученное тело, оставляя после себя израненное создание, лихорадочно трясущее головой из стороны в сторону.
Отеческая, добрая улыбка, смягчила суровые, запечатавшиеся вместе с военным прошлым, черты Джима, но не изгнала тревогу с его лица, когда он озадачено заговорил, чувствуя, что теперь Джастин действительно готов его выслушать и не впасть в очередной ступор или, напротив, истерику:
— Тише, послушай меня: я пойду, попробую разузнать что-то о нем, но, ты должен пойти домой и как следует отдохнуть. Давай, иди, сынок. Утром я сообщу тебе точно. — Это обещание звучало до ужаса нерешительно, и Джиму хотелось бы влить в голос больше убежденности в том, что он говорит, но разве мог он быть уверенным хоть в чем-то, когда перед ним стоял больной от беспокойства и задыхающийся от отчаянья Джастин, словно он едва удерживался на краю беспамятства.
Калверли не нашелся с ответом: любые слова благодарности застревали соленым острым комом где-то в пищеводе, поднимаясь с желчным потоком вчерашнего скудного завтрака. Он понимал, что сейчас его просто вывернет наизнанку, то ли от переживаемого невроза, то ли от длительного головокружения, которое неумолимо переросло в настоящее мучение, еще больше часа назад, а, возможно, от всего навалившегося на него сразу.
Подавив тошнотворный позыв, Джастин скованно кивнул, вытирая грязным рукавом рубашки слезы и ничего не сказав обеспокоенному Джиму, двинулся к мосту, по которому вновь возобновилось активное движение. Следовало бы выхватить револьвер и шандарахнуть, не целясь, по толпе, тогда, может быть, его бы пристрелили на месте, ведь смысла жить без Алекса — он не видел. Джастин не хотел жить в этом опустевшем, развалившемся мире, где право растоптано, где слово несвободно, где нет первооснов человеческой справедливости и морали, на руинах которого, умирает свобода и затухает человеческая жизнь. Он ждал лишь случая, чтобы покончить с этим жалким существованием, зная, что его настоящая жизнь, смысл, его божественный дар, его беззвучная поэзия, его чары и особый ореол вокруг его разума — безвозвратно утеряны, вместе с уходом Александра Эллингтона. Все вокруг казалось ему бледным, выцветшим, полуживым и сам он был — тенью, бродящей по давно всеми оставленной жизни.
