“Нужно продолжать играть. Это должно закончиться быстро – он слишком устал”.
Судорожно втянув в себя воздух, Калверли приблизился к кровати и стянул с себя рубашку, и только он откинул от себя ненужную вещь, как Эллингтон поддался вперед, схватив за плечи, и повалил на себя. Джастин был крайне растерян и удивлен тем, что оказался сверху, прижимаясь телом к горячей плоти Алекса, который не делал никаких попыток изменить свое положение. Сильные ладони легли на бедра, прижимая его еще ближе к возбужденному члену и бесстыдно потираясь об него. Джастин, с мучительным восхищением, смотрел в лицо, такое усталое, но почему-то удивительно притягательное; он увидел морщинистость этого изнуренного бессонницей и напряженной службой пепельно-серого лица, как будто смотрел в зеркало. Пожалуй, эти неглубокие морщины, эта напряженность, вечно сведенного раздражением лба, только красили Эллингтона, придавая ему вид человека, который борется с жизнью, однако в этот момент Александр явно не хотел продолжать их незримую войну и полностью сдался на милость врага. Джастин не мог придумать более подходящего момента, более доверчивой минуты; здоровое мужское тело под ним было настолько беззащитным, что это казалась нереальным, учитывая, кем был этот человек и что за деяния совершал. Но сейчас его тело не было подчинено сдержанности и дисциплине, от него не исходила угроза, только страсть и покорность, которая своей новизной возбуждала всё естество Джастина.
Калверли не знал точно, то ли его руки сами скользнули вверх по груди Алекса, очертили контур ключицы и прошлись по чувствительному выступу адамова яблока, то ли он сам неверным движением сжал их на мощной шее, сейчас ставшей уязвимой, как и все его тело. Он ощущал непередаваемое блаженство от чувства бьющейся артерии под своими пальцами - пульс Алекса участился; кровь бурлила в сильном теле, но казалось, что сосредоточенная в ладонях Джастина, она была словно бы взаперти, готовая вырваться наружу горячим красным потоком, если он разожмет руки и выпустит её. Эллингтон запрокинул голову и тихо простонал что-то невнятное, но Джастин и не подумал ослабить хватку, даже когда сильные руки сжали его плечи. Он рассматривал Алекса, изучал, не моргая, переводя взгляд с широких плеч на выпуклую, словно заслоненную двумя щитками мускулов грудь, боясь оторваться от своего созерцания хотя бы на миг, потерять тот момент, когда дверь внутри него приоткрывалась, позволяя выпустить наружу своего внутреннего зверя, жаждущего крови. Глядя на эту крепкую, упругую плоть, Джастин представил ее искромсанной и растерзанной и понимал, что в равной мере желает обладать ею сполна, чувствовать тепло этого человека, ощущать его полностью.
Чувства, которые вызывал в нем Александр, были сродни урагану: с корнем вырывали все те моральные принципы, за которые он держался всю свою жизнь, сносили все возведенные в его душе храмы, наполненные верой и надеждой, срывали с петель двери, за которыми прятались его личные бесы, некогда закрытые на семь замков. Он больше не мог противиться этому – он хотел Алекса, мучительно изнемогая от своего возбуждения. Все поднялось с новой силой, и не в виде смутных и неясных переживаний, а теперь было точное желание, горячее, как полуденный летний жар: не любить, не мучиться, не раздумывать - а только ощущать. Он с трудом разжал руки, и Алекс протяжно хрипло вздохнул. Джастин припал губами к выпуклым мышцам тяжело вздымающейся груди, словно бы высасывая, поступающий в чужие легкие воздух. Он стал подниматься выше, оставляя влажные следы от поцелуев, рисуя на коже узоры языком, жадно осыпать белоснежное, покрасневшее от его жестких пальцев горло, куда так отчаянно мечтал вонзить острие кинжала, поцелуями, мягко прихватил зубами кожу у основания шеи. Одной рукой спустился по рельефным мышцам торса к члену, чуть отстранившись, с удивлением рассматривал красивую и ровную плоть в своей ладони. Не то, чтобы он никогда не видел чужого члена, учитывая в каких, развеселых играх, он обычно проводил свой досуг, но, сейчас он был не в борделе, и никогда прежде не было так, чтобы чужое возбуждение было вызвано именно его персоной.
Это было грязно, но в то же время странно будоражило, отдаваясь сладким огнем во всем теле. Глядя на блестящую капельку, выступившую на вершине, Джастину захотелось слизнуть ее, покатать на языке, запомнить вкус, чтобы потом, как скряга, перебирать золотые монеты своих ощущений. Он до боли хотел быть свободным, вольным поступать так, как заблагорассудится своим неожиданно возникшим прихотям, но он не мог так раскрыться – это означало бы отдаться полностью, добровольно преклонять колени перед изваянием божественного кровопийцы и безропотно лобызать свои цепи на милость его.
