— Да, трудное время, Рахель. Но оно пройдёт. Не может вдохнувший воздух свободы народ долго обманываться. Жаль, что у Керенского и Краснова ничего не получилось. Опоздали на несколько часов. Большевики сумели организоваться и дать отпор. Ошибку совершили и министры, не сумевшие организовать оборону дворца. Я пытался что-то предпринять, но изменить положение было практически невозможно. Я уже не говорю о Керенском. Великий демократ, он своими руками погубил Февральскую революцию. Он остановил выступление Корнилова. Казаки, любившие своего генерала, не простили ему этого и не захотели защищать Зимний. Это главная причина нынешней трагедии.
— Ну, что поделаешь. У истории, к сожалению, нет сослагательного наклонения.
Пинхас, кто тот господин?
Рахель показала взглядом на интеллигентного мужчину права от них.
— Министр финансов профессор Бернацкий, благороднейший человек. Он один из руководителей радикально-демократической партии. Каких только партий нет в России. Но в этом и заключается политическая свобода. А почему ты спросила?
— Смотри, его жена целуется с ним, будто видит его последний раз. Это душераздирающая драма.
— Такие драмы, сестра, я вижу здесь каждый день.
— Свидание окончено, — загромыхал стоящий в дверях охранник.
Посетители, поспешно прощаясь с заключёнными родственниками, нехотя потянулись к выходу. Рахель обняла Пинхаса и вышла из помещения. Рутенберг поднялся, медленно прошёлся по тюрьме до своей камеры и прилёг на постель. Усталость от нервного напряжения смежила его веки.
Каждый день был похож на другие. Вместе с Пальчинским и ярым черносотенцем и антисемитом Пуришкевичем он топил печи в коридоре и большую часть времени проводил вне камеры. Его взаимоотношения с последним были, тем не менее, корректными и даже джентльменскими, и они вежливо говорили друг другу правду в глаза.
— Будь моя власть, Владимир Митрофанович, я бы расстрелял Вас в течение 24 —х часов, — заявил однажды Рутенберг, заканчивая разговор.
— А будь у меня власть, я бы сделал то же самое, — вежливо парировал Пуришкевич.
Там же в коридоре он познакомился однажды с министром юстиции царского правительства Иваном Григорьевичем Щегловитовым. В последнее время до Февральской революции, занимая пост Председателя Государственного совета, он был, пожалуй, самым известным человеком в России. Выйдя в этот день из камеры, он увидел его и бывшего военного министра Сухомлинова. Они сидели на подоконнике и о чём-то говорили. В поношенном пальто с потертым бобром Щегловитов держался вполне достойно. В нём видна была породистость и непостижимая в неволе уверенность в себе. Увидев Пинхаса, он поднялся и подошёл к нему.
— Вы господин Рутенберг?
— Да.
— Разрешите представиться, Щегловитов.
Рутенберг поклонился.
— А это мой друг генерал Сухомлинов.
— Я узнал вас, господа, по портретам в газетах.
— Желал бы узнать Ваше мнение о происходящем сейчас в России. Не думаете ли Вы, что во всём этом есть большая доля мести и злорадства?
— Вы хотите сказать, что евреи, участвующие в нынешнем советском правительстве, сознательно мстят за преследования и унижения, которым они подвергались?
Щегловитов не ответил. Государственный деятель самого высокого уровня, он умел вести разговор, до поры скрывая свои мысли. Он был известен своими антисемитскими взглядами и Рутенберг читал ещё в Италии, что стоящий сейчас перед ним господин — организатор и вдохновитель дела Бейлиса и обвинения его в ритуальном убийстве.
— Вы ошибаетесь, — твёрдо произнёс Рутенберг. — Конечно, некоторые из них, свидетели погромов и жестокости по отношению к своим родным, к своему несчастному народу, стали на путь борьбы с самодержавием. Но сейчас большинство их в оппозиции к большевикам.
— Но всё же, уважаемый, в нынешнем руководстве их много, — усомнился Щегловитов.
— Да, они по-своему талантливые люди. Но я ведь тоже еврей, а сижу здесь вместе с Вами. Ленин и Луначарский, между прочим, дворяне, а несут не меньшую, чем Троцкий и Зиновьев, ответственность за всё, что происходит сейчас в России. Но причины разрушения и бедствий заложены властью, во главе которой стояли Вы и Ваше правительство.
Иван Григорьевич хотел возразить, но появился солдат и распорядился разойтись по камерам. Не один раз потом Щегловитов заходил к Рутенбергу в камеру. Собеседники садились рядом на кровать и заводили разговор на волновавшую их тему России, революции и еврейства. И каждый раз он заканчивался уважительным несогласием.
Узникам иногда позволяли собираться в небольшой комнате охранников поиграть в винт. Рутенбергу однажды достался визави Сухомлинов, а их партнёрами оказались бывший директор Департамента полиции Белецкий и хороший знакомый по партии социалистов-революционеров Авксентьев. Вокруг стола наблюдающие за игрой Бурцев, Кишкин и Пальчинский. Стареющий министр сделал нелепый ход.
— Владимир Александрович, Вы хорошо подумали? — произнёс недовольный Рутенберг, негодуя из-за ошибки партнёра.
— Если бы я знал, что Вы такой сердитый, то не сел бы играть с Вами, — шамкнул обиженный Сухомлинов.
