Рутенберга поместили в камеру 42. Она была как будто близнецом той камеры, в которой он просидел четыре месяца в 1905 году. Большая и холодная с давящим сводчатым потолком. Привинченные к каменному полу и стене железная кровать и железный столик, под которым замурована в стену электрическая лампочка. В углу параша и небольшая раковина для умывания. Полукруглое оконце с решёткой. Обитая железом дверь с глазком.
Утром лязгнул дверной замок и к нему в камеру в сопровождении охранника вошёл высокий одетый в добротный костюм господин. Рутенберг только проснулся и сидел на кровати, стараясь одолеть ещё не отпустившую его сонливость.
— Иван Манухин, врач, — представился мужчина. — Хочу Вас осмотреть. Покажите мне Вашу голову.
Его руки обхватили шею и легонько наклонили её сначала вправо, потом влево. Одна рука провела по волосам и остановилась: он рассматривал рану.
— Ничего особенного не вижу, небольшая вмятина в черепной коробке, кровоподтёк, вначале было кровотечение. Похоже, осколок камня, выбитый пулей. Я сейчас прижгу рану йодом и наложу повязку.
— Вы знаете Горького? — спросил Пинхас, вспомнив, что Алексей Максимович несколько лет назад писал о своём враче Манухине.
— Да. Мне удалось ещё до войны подлечить его туберкулёз. Сейчас у него ремиссия. С тех пор мы дружны.
— Передайте ему привет от Рутенберга. Я познакомился с ним в день кровавого воскресенья в январе пятого года. С тех пор мы с ним в дружеских отношениях. В Италии я даже участвовал в реорганизации его издательства «Знание» и в совместном итало-русском проекте.
— Очень интересно. Обязательно расскажу ему о Вас. Я здесь не случайно. Я врач Чрезвычайной следственной комиссии Трубецкого бастиона, назначенной ещё Временным правительством. Кстати, у Михаила Ивановича Терещенко острый бронхит с высокой температурой. Я только что от него. Зайду посмотреть Вашу рану завтра или послезавтра.
Они попрощались, и охранник закрыл за Манухиным дверь камеры.
Сидеть в одиночке было нелегко даже при самых приемлемых условиях. Особенно трудно переносилось заключение в сырую осеннюю погоду, когда становилось холодно от одного только метания ветра за окном и тревожного движения по видимому клочку неба серых дождевых облаков. Порядки в тюрьме, к его удивлению, оказались весьма либеральными. Двери камер часто оставляли открытыми, и заключённые могли свободно общаться между собой. Их даже нередко водили в собор на богослужение. Разрешили получать продовольственные передачи, приносили газеты. Со временем Рутенберг узнал, что в Трубецком бастионе находятся и бывшие министры царского правительства.
Вскоре разрешили свиданья с родственниками, и на встречу с ним пришла Рахель. Её поразило увиденное, и она выглядела обеспокоенной и взволнованной в большой комнате, в которую одновременно допустили много людей. Все чувствовали себя подавленными, разбитыми и измученными. Всего двадцать минут, а сколько хочется сказать брату.
— Ты, Пинхас, здесь самый бодрый. Я понимаю, какое удовольствие сидеть в тюрьме.
— Да, сестра, удовольствия мало. Но мы тут разговариваем друг с другом. Охранники не свирепствуют.
— Ты себе не представляешь, сколько препонов приходится преодолевать, чтобы достать сюда пропуск, — вздохнула Рахель. — Город наводнён пьяными неграмотными солдатами и бандами дезертиров. Вокруг большевиков одни подонки и негодяи. Да и сами они не ангелы. Среди них очень мало порядочных людей. Они обуреваемы какой-то немыслимой страстью всё разрушить и добиться некой невозможной справедливости.
— Я не раз предлагал арестовать Ленина и Троцкого, чтобы предотвратить захват власти. К сожалению, у февральских революционеров интеллигентность и жажда свободы сочетались с инфантильной наивностью. Они не хотели кровопролития и получили диктатуру. Сейчас большевики бросили в застенки тех, кому были обязаны своим освобождением весной этого года.
— Алексей Максимович передаёт тебе привет. Я заходила к нему. У него сейчас с вами много работы. Он сказал мне, что просит своего друга Ленина выпустить вас.
— Он добрый человек, — произнёс Пинхас. — Жаль только, что выбрал себе в друзья негодяев. Я знаю его, он любит свой народ и всегда хотел для него добра. Ну, что поделаешь. Передай ему и от меня привет.
— Как вас тут кормят?
— Хлебом и кашей, иногда дают мяса.
— Я хочу передать тебе посылку, что-нибудь вкусненькое и полезное.
— Спасибо, Рахель. Ты представляешь, здесь, кто получает посылку с продуктами, делится со всеми, кого раньше считал врагом. Какое-то неожиданное единение людей. Наверное, общая ненависть к новой власти.
— Думала устроить школу-гимназию для детей, но время тревожное и я это дело отложила. Какое несчастное поколение детей растёт. Сердце разрывается от жалости к ним.
