— Спасибо, Алексей Владимирович. Так я пойду?
— Хочу сказать ещё, господин Рутенберг, одну важную для меня вещь. Я много думал о судьбе России и постигших её бедствиях. И пришёл к такому выводу. Если бы евреев в России не унижали и не преследовали, не произошло бы этого безбожного октябрьского переворота. Вы, евреи, очень способный и упорный народ. Только такой мог так развернуть Российскую историю.
— Не совсем согласен с Вами, генерал. Подавляющее большинство евреев было в оппозиции большевикам и левым эсерам. Да и других причин тоже хватало. Россию разрушила война и её бездарные вожди.
Алексей Владимирович промолчал, потом вздохнул и махнул рукой. Рутенберг поднялся и вышел. Его тронуло редкое для генерала императорской армии отношение к его народу. Он знал о погромах, которые кровавым шлейфом сопровождали походы Добровольческой армии. Он помнил творившиеся русской армией расправы над мирным еврейским населением на Восточном фронте. Русское офицерство, как и огромная часть народа, было отравлено невежественным и злобным антисемитизмом.
Завершилась работа Совета обороны и Ликвидационной комиссии. У него появилось больше свободного времени, и он стал чаще заходить к Фондаминским и обсуждать с Алдановым интересовавшие их философские темы. Один раз даже уезжал в Константинополь, чтобы послать в Лондон просьбу о получении английской визы. Ему уже в давно стала очевидной иллюзорность надежд, которые привязывали его к России. Он прохаживался по пляжам, поднимался на зелёные холмы острова, размышляя о будущем, и мысль всякий раз возвращала его в страну, во имя которой он жил ещё два года назад.
Получившие визы Франции и других стран с острова стали переезжать в город, откуда пароходы развозили их по Европе. Перебрался со Шрейдером в Константинополь и Рутенберг и поселился в небольшой квартирке в доме номер 14 на улице Факир.
Однажды вечером, когда он возвращался домой, Пинхас почувствовал, что за ним по пятам следует несколько человек. Опыт подпольщика обмануть его не мог. За ним следили в России и в Европе, куда он бежал от угрозы ареста от российской тайной полиции. Охота за ним здесь, в Константинополе, была бы необоснованной какими-либо причинами, если бы не доносы на него и не неприязнь и, возможно, вражда Андро и связанных с ним людей. Вражда из-за того, что всячески мешал им грабить злосчастную русскую казну. Он вполне допускал, что эти люди подкупили кого-то, чтобы его ликвидировать. Рутенберг был уверен, что так и есть, и эти люди, которые пытаются его убить, посланы ими. Здесь в этом огромном городе с невероятной запутанностью и непредсказуемостью улиц и дворов ему всё же легко удавалось уйти от преследования.
Он купил билет на идущий в Марсель пароход и в начале августа вместе с друзьями взошёл на борт. Так завершалась его отчаянная борьба за свободную Россию.
Рутенберг любил Париж, в котором много лет назад сопровождал Гапона после бегства из расстрелянного царём Петербурга. Здесь он работал в строительной компании после второго бегства из России, встречался с женой Ольгой Хоменко и зачал свою любимую дочь Ваву. А несколько лет назад, в начале Великой войны, он проезжал этот великий город по пути в Англию, где весьма успешно пытался убедить правительство империи в необходимости создания в составе британской армии «Еврейского легиона». А сегодня в прекрасном Версале проходила мирная конференция. Её организовали державы-победительницы в мировой войне для выработки и заключения мирных договоров с побеждёнными странами и империями.
Рутенберг приехал в Париж 25 мая и поселился в отеле d’Iena. Там его вскоре нашёл Беркенгейм, бывший в России вице-председателем кооперативного объединения Центросоюз, в котором после освобождения из Крестов и переезда в Москву работал и он. Друзьям было о чём поговорить.
— Привет, Пинхас. Узнал от своих, что ты здесь, и вчера приехал их Лондона, — радуясь встрече, сказал немного погрузневший с тех пор приятель.
— Рад тебя видеть, Александр Моисеевич.
— Нас кооператоров тут много. Но я не мог найти подходящего на должность начальника индустриального отдела.
— Так что, Центросоюз жив и здоров? — удивился Пинхас.
— Ещё бы! Ты же знаешь, советская власть нас с трудом терпела, и это чувство было взаимно. Но кооперация была ей нужна, и мы продолжали функционировать. Помнишь, меня арестовали в сентябре после покушения на Ленина?
— Ещё бы! Тогда я и понял, что пора оттуда выбираться, — поддержал друга Рутенберг.
— Потом выпустили и даже позволили выехать из страны для организации филиалов в Европе. Они надеялись добиться по линии Центросоюза снятия блокады, от которой жестоко страдало население России.
— Я в то время вывозил своих людей из Москвы в Одессу, — заметил Пинхас.
— Совершенно верно, в России тогда стало очень трудно работать, — продолжал Беркенгейм. — Мне удалось открыть представительства в Лондоне, Париже, Берлине, Стокгольме и Нью-Йорке. Так вот, ты мне очень нужен в Париже.
— Я, пожалуй, соглашусь, Александр Моисеевич.
