— Вот и прекрасно, с сегодняшнего дня ты зачислен. Наши сотрудники тебе всё расскажут и покажут. А сейчас, извини, я побегу. У меня назначена встреча.
Беркенгейм поднялся со стула и шумно дыша, обнял Пинхаса и вышел из номера.
На следующий день его оторвал от размышлений стук в дверь. Молодой человек, одетый в униформу служащих отеля, сказал Рутенбергу, что его ожидает важный военный чин. Пинхас быстро переоделся и спустился в вестибюль. Визитёром оказался солидный французский генерал.
— Господин Рутенберг? — спросил он, подойдя к нему.
— Я Вас слушаю, — ответил Пинхас.
— Разрешите представиться, Жан Мордак, военный советник премьер-министра Клемансо. Чтобы попусту не тратить время скажу, что моё посещение не случайно. Клемансо весьма озадачен произошедшим в Одессе, и просил меня провести какое-то расследование. Я беседовал с генералом Шварцем, который показал мне Ваш доклад о деятельности одесского правительства. Он меня весьма заинтересовал. Я рассказал о Вас Клемансо. Представьте себе, он помнит о Вас. Он сказал, что встречал Вас однажды в министерстве несколько лет назад. Клемансо попросил меня обратиться к Вам с предложением составить доклад и для него.
— Я, пожалуй, это сделаю, господин генерал. Поверьте, у меня эвакуация французской армии вызвала гнев и сожаление. Просьба Клемансо большая честь и возможность разобраться с мучительным для меня вопросом, что не так все мы сделали на юге России.
— Буду Вам признателен, господин Рутенберг. Вот мой телефон в министерстве главы нашего правительства. С нетерпением жду Ваш доклад.
Генерал учтиво поклонился и шагом военного человека вышел на улицу. Пинхас в задумчивости постоял у выхода из отеля, наблюдая за удаляющимся генералом, потом вздохнул и медленно поднялся к себе в номер. Он сразу же решил не затягивать с составлением отчёта, понимая, что Клемансо требуется информация для расследования и осуждения командующих французскими войсками, организовавших позорное бегство с юга России. Для него их возможное наказание стало бы слабым утешением в сравнении с трагедией любимой страны, невольным участником которой он оказался.
Он положил перед собой пачку листов бумаги и на первом листе вывел красивым чертёжным шрифтом: «О положении занятой союзными войсками Одессы и условиях ее эвакуации».
Ему не нужно было просматривать текст недавно написанного для Шварца доклада — его словно ожившие страницы ещё явственно стояли перед его глазами. Но этот новый доклад обязан быть другим. Он должен представить предельно ясную и полную картину беспредела и хаоса, свидетелем которой в Одессе он явился, и преступного бездействия командования союзников и властей.
«Безумно растущая дороговизна, голод, холод, мрак, мор, взяточничество, грабежи, налеты, убийства, бессудные казни, смертельная жуть по ночам, отсутствие элементарной безопасности жизни даже днем, — писал он. — Рядом вакханалия спекулянтов, открыто и беспрепятственно творящих злое дело свое. Всех марок бандиты, переполняющие первоклассные рестораны и притоны, сорящие деньгами, назойливо-шумливо празднующие, веселящиеся, распутничающие и насильничающие на глазах у бессильной, скомпрометированной власти, подозреваемой в соучастии даже с простыми налетчиками. Взяточничество русских властей — нормальное явление давно. Но город был переполнен слухами о взяточничестве французов. Назывались имена и суммы…
В Мариуполе были огромные запасы угля, в Батуме огромные запасы нефти, в Одессе большое число бездействовавших пароходов, а электрическая станция Одессы за неимением топлива регулярно останавливалась по нескольку дней подряд (однажды больше недели), и город погружался в полный мрак. Только богачи могли позволить себе покупать свечи (10–12 руб. штука). А на улицах, кроме бандитов, никто не мог появляться. Ружейная пальба и взрывы бомб усиливались в эти ночи…
На одной Кубани имеется у крестьян 50 миллионов пудов излишков хлеба, т. е. считая по фунту хлеба в день на человека для десятимиллионного населения на 7 месяцев…
