До сих пор не могу понять, почему Коллингфорд захотел жениться на ней. В то время я думал, что он не смог преодолеть искушение лишить жалкого, бедного, непривлекательного мужа награды, коей он не заслуживал ни видом своим, ни талантами. Я замечал такое за богатыми и успешными. Они не могут спокойно видеть незаслуженный успех. Половина удовольствия состояла для него в том, чтобы забрать Элси у меня. Отчасти именно поэтому я решил, что должен убить его. Но теперь я в этом не так уверен. Вероятно, я к нему несправедлив. Все могло быть и проще, и сложнее. Видите ли, она действительно была — и продолжает быть — такой красивой!
Сейчас я понимаю Элси лучше. Она была способна на доброту, отзывчивость, даже великодушие при условии, если получала то, что хотела. Когда мы поженились и еще года полтора после этого ей доставляли удовольствие наши интимные отношения. Ни ее эгоизм, ни любопытство не могли устоять против такой восхищенной, такой ошеломительной любви, как моя. Но Элси не считала, что брак — это навсегда. Наш брак являлся для нее первой и необходимой ступенькой на пути к той жизни, какой она желала и какую была намерена заиметь. Элси была добра ко мне, и в постели и вне ее, пока я был для нее тем, что она наметила для себя на определенном этапе. Но как только ей встретился некто лучше, моя нужда в ней, ревность, горечь и обида представились ей жестоким и преднамеренным нарушением ее основного права — права иметь то, чего она хочет. В конце концов, Элси пробыла со мной почти три года. Это было на два года больше того, на что я имел право рассчитывать. Так думала она. Так считал ее дорогой Родни. Когда мои коллеги в библиотеке узнали о нашем разводе, я по их глазам прочитал: они этого ждали.
А Элси не могла взять в толк, на что я обижаюсь. Родни с радостной готовностью признал себя виновной стороной. Разумеется, они не рассчитывали, что я поведу себя как джентльмен, сказала она мне, и заплачу за развод, но Родни сам об этом позаботится. И на алименты Элси тоже подавать не собиралась. У Родни денег более чем достаточно. В какой-то момент она даже была близка к тому, чтобы подкупить меня деньгами Родни, чтобы я отпустил ее, не поднимая шума. И тем не менее так ли просто все было? Какое-то время она любила меня или, по крайней мере, нуждалась во мне. Может, видела во мне отца, которого потеряла в пятилетнем возрасте?
Пока длился бракоразводный процесс, через который щедро оплаченные юристы легко провели меня, словно я был неприятной, но одноразовой помехой, от какой следовало избавиться как можно быстрее, оставаться в здравом уме мне помогала лишь мысль, что я убью Коллингфорда. Я знал, что не сумею дальше жить в мире, где он дышит тем же воздухом, что и я. Мой мозг ненасытно питался идеей о его смерти, смаковал ее и начал методично, с пугающим удовольствием планировать.
В преступлении успех зависит от того, насколько хорошо ты знаешь свою жертву, ее характер, распорядок дня, слабости, неизменные и саморазоблачительные привычки, составляющие стержень личности. Я очень многое знал о Родни Коллингфорде. Мне были известны факты, которыми Элси делилась в первые недели своей работы в его фирме, — сплетни из машинописного бюро. И более полные и интимные подробности, какие она нечаянно роняла в первые дни своей увлеченности им, когда ни предосторожность, ни деликатность не были способны скрыть ее одержимость новым боссом. Мне бы следовало уже тогда насторожиться. Кому незнакома эта потребность говорить об отсутствующем возлюбленном?
Так что же я знал о нем? Разумеется, то, что и остальные. Родни богат, ему тридцать лет, он большой любитель гольфа. Живет в нарочито роскошном псевдо-георгианском доме на берегу Темзы, который обслуживает целый штат приходящей, излишне высокооплачиваемой прислуги. У него есть прогулочный катер с каютой. Его рост — шесть с небольшим футов. Родни хороший бизнесмен, но имеет репутацию скупца. Он твердо привержен своим привычкам. В моем распоряжении был набор разрозненных, никак не связанных между собой сведений о Коллингфорде, иные из которых могли оказаться полезными, важными, но не всеми я мог воспользоваться.
Я знал — и это весьма удивительно, — что у него умелые руки и он любит мастерить что-нибудь из металла и дерева. Родни даже соорудил себе просторную и дорого оборудованную мастерскую в полуподвале дома и по четвергам проводил там вечера в одиночестве. Он был человеком привычки, и такая уступка творческому началу, пусть банальному и прозаическому, показалась мне интригующей, но я не позволил себе зацикливаться на этом. Меня в личности и привычках Родни интересовало лишь то, что могло иметь отношение к его смерти. Я никогда не думал о нем как о человеке. Он существовал для меня как объект ненависти. Родни Коллингфорд, моя жертва…
