«Город за городом сдавался Лжедмитрию: Владимир, Углич, Кострома, Галич, Вологда и другие, те самые, откуда Василий ждал помощи… Шуя, наследственное владение Василиевых предков, и Кинешма, где защищался воевода Федор Боборыкин, были взяты и разорены Лисовским; взята и верная Тверь: ибо лучшие воины её находились с царем в Москве. Отряд легкой Сапегиной конницы вступил и в отдаленный Белозерск, где издревле находилась часть казны государственной; ляхи не нашли казны, но там и везде освободили ссыльных… себе в усердные сподвижники. Ярославль, обогащенный торговлей английскою, сдался на условиях не грабить его церквей, домов и лавок, не бесчестить его жен и девиц… Псков… сделался вдруг вертепом разбойников и душегубцев» (там же, стр. 504–505).
Как легко было в те годы ошибаться человеку, как легко было этому атому взорваться!
Как трудно было сохранить себя от всевозможных соблазнов, страхов…
За время осады, продолжавшейся 16 месяцев, защитники лавры потеряли, по свидетельству Авраамия Палицына, 2125 человек. К маю, когда отступила цинга, в живых осталось всего 500 человек. С ними-то Са-пега и хотел поспорить, повоевать.
В ночь на 28 мая он вывел свои роты и хоругви на исходную позицию. Люди затаились в ожидании команды. Раздался взрыв. Поляки бросились на стены. Но их здесь ждали! Упорный бой длился всю ночь, и лишь утром поляки отступили. Русские осуществили дерзкую вылазку, захватили 30 пленных.
Через месяц Сапега вновь послал людей на штурм — результат был прежним.
Ещё через месяц к полякам из Тушина пришла подмога. Пан Зборовский посмеялся над Сапегой и Лисовским, простоявшим здесь почти полтора года, но перед решающим штурмом и он послал воеводам и архимандриту предложение капитулировать! То ли испугался пан штурмовать крепость, то ли «пожалел» защитников, но наговорил он им в своем послании много лжи. Мол, и Москва уже покорилась Лжедмитрию.
«Красно лжёте, но никто не имеет вам веры», — ответили воеводы, у которых осталось всего 200 воинов.
31 июля 1609 года они отразили ещё один штурм, последний. Пан Зборовский перестал смеяться. Поляки перестали штурмовать монастырь. А 15 августа осажденные отбили у поляков большое стадо скота! Веселее стало жить в монастыре. 19 октября Скопин-Шуйский прислал в лавру 900 воинов, 4 января 1610 года — ещё 500 ратных людей, и Сапега, Лисовский вместе с погрустневшим Зборовским 12 января сняли осаду.
Попытаюсь очень коротко сформулировать мнение о том, какую же качественную роль сыграли в русской истории монастыри и церкви. Для этого нужно сразу же сделать оговорку: и тот, и другой институт Русской православной церкви свои исторические задачи выполнили на равновысоком, очень высоком уровне.
Церковь была ближе к людям. И люди любили церковь. Огороженные крепостными стенами монастыри внушали людям уверенность и чувство силы, в том числе и силы духовной. И люди уважали монахов, монашество как некий духовный институт. Церковь — это духовная культура (и не только духовная, между прочим!). Монастыри — это духовная ученость. Монастырь — последнее прибежище людей, истомившихся по высшим истинам жизни. Церковь — это духовная уравновешенность людей, живущих в миру, в ладу с миром и с самим собой…
Уже из сказанного ясно, что ни в коем случае нельзя оценивать роль этих институтов Русской православной церкви по принципу: лучше — хуже, больше — меньше. Как руки и ноги нельзя оценивать по такому же принципу.
Более тысячи лет русский народ, русское государство и русская церковь продвигаются по сложным дорогам истории вместе. Для того чтобы назвать это шествие явлением земношарного масштаба, одной констатации факта будет недостаточно. Нужна более серьезная, масштабная во времени и пространстве объективация. Я попытаюсь очень коротко, в режиме бегущей строки привести вполне серьезные доводы, обосновывающие мое утверждение о том, что история Русской православной церкви представляет собой явление в жизни нашей планеты.
