— Я смогу, — И столько внутренней силы было в этом ответе, что Йозак поверил. Сразу и безоговорочно, как когда-то поверил богато одетому конному пришельцу, за спиной у которого сидел ясноглазый улыбчивый паренёк.
— Удачи, ваше величество.
Юрский благодарно кивнул и тяжело потрусил обратно.
Момент истины
Валуны уцелели. Метрах в трёх перед ними змеился глубокий разлом, однако сам кромлех ни на йоту не поменял своей формы. Юрский выбрал местечко поудобнее и уселся лицом к вулкану. Скрестил ноги, выпрямился и постарался отрешиться от происходящего. Посмотреть со стороны на низкие мрачные тучи, на кровавые отблески у вершины проснувшейся горы, на свой собственный нутряной ужас, первобытный инстинкт, во всё горло вопящий «Беги!».
Моя-не моя память, доводилось ли нам укрощать подземный огонь? Юрский сквозь ресницы наблюдал за тёмным конусом по ту сторону равнины, и в какой-то момент осознание собственной индивидуальности покинуло его. Больше не существовало отдельного Александра Юрского, отдельного вулкана или отдельного острова Бандарбия. Все они стали — нет, всегда были — одним: порождением общей основы всех вещей иллюзорного мира.
Подземный огонь ярился под хрупкой гранитной скорлупой в желании выжечь небеса дотла, однако ласковая прохлада воды постепенно смиряла его гнев. «Ш-ш-ш, — Так мать успокаивает дитя. — Всё хорошо. Спи, отдыхай, ни о чём не тревожься». Вулкан шумно дышал, но огненные вихри в его чреве постепенно стихали. Наконец, на поверхности магмового озера под островом осталась одна лишь лёгкая рябь, какая бывает, если тихонько подуть на чай в чашке.
Юрский вернулся. Собственное тело ощущалось, как налитый свинцом, неудобный скафандр. Каждые вдох и выдох требовали всех сил, без остатка, отчего сама мысль пошевелить хотя бы мизинцем казалась кощунственной. Однако с небес неспешно уходила тьма, а вулкан снова надел личину обычной добропорядочной горы. Дело сделано, теперь можно отдыхать, врастая спиной в древний камень. Отдыхать…
Сбоку почудилось какое-то движение. Юрский безучастно наблюдал, как в поле зрения медленно появляется могучая фигура верхом на вороном коне. Как спешивается и тяжело идёт к «защитному кругу». Как останавливается в шаге от полумёртвого укротителя магмы.
— Ты не прост, мао, — задумчиво уронил Адальберт. — Ты чужак, однако сумел сделать то, что не под силу ни одному чистокровному мазоку. Ты опасен.
Хищный отблеск стали. «Кажется, меня сейчас будут убивать. Какая досада». Взмах клинка — неторопливый, образцово-показательный. «Позёр». И внезапный, как дуновение чистого холодного ветра среди затхлого болотного воздуха, крик:
— Ю-ура!!!
«Конрарт! — Юрский вздрогнул, выскальзывая из липких объятий безразличной сонной неподвижности. — Нашёл меня, он нашёл меня!»
— Какая удача! — волком оскалился фон Гранс. — Убить мао на глазах его Защитника! Определённо, мне сегодня везёт.
— Адальберт, нет! — Как ни быстра была огненно-рыжая Вспышка, она всё равно не успевала. — Ты не можешь убить Джулию! У Юры — душа Джулии!
Стальное жало даже на миг не замедлило свой неотвратимый бег. Но вместо того, чтобы рассечь мягкую человеческую плоть, оно всего лишь распороло рубашку на груди жертвы.
— Это правда? — севшим голосом спросил Адальберт у мерцающей в прорехе драгоценной синей капли.
— Откуда мне знать! — Злость оказалась превосходным допингом — цепляясь за камень, Юрский кое-как поднялся на ноги. — Но от всей
На скулах фон Гранса вздулись бугры желваков. Юрский ещё успел заметить летящий ему в висок пудовый кулак, а потом были только короткая белая вспышка в глазах и темнота.
Возвращаться в реальный мир оказалось на редкость отвратительно. В живот больно врезалась лука седла, правая половина черепа раскалывалась, как от жестокой мигрени, а из-за равномерного покачивания лошади то и дело хотелось блевать. Однако все физические неудобства с лихвой перевешивал один-единственный факт: «У Юры душа Джулии». В отличие от Адальберта, Юрский поверил Конрарту сразу и безоговорочно. Потому что это было бы логично: какая ещё у того может существовать причина настолько по-особенному относиться к ничем не примечательному пацану, да к тому же трусу?
«Вот так вот, приятель. Особые заслуги, чужая душа, а сам по себе ты на фиг никому, кроме мамы, не впился. Сколько раз тебе ещё надо наступить на эти грабли, чтобы усвоить всё окончательно?»
Глаза обожгло солёной влагой, но Юрский знал — это от телесной боли. В конце концов, ничего нового в словах внутреннего голоса для него не было.
