— Дуренчак. Вы все его знаете. Человек он был тихий. Звание имел небольшое — поручик. Жизнь у него шла тихо и гладко. Ничего особенного не случилось с ним и на фронте, так как он быстро попал в плен. А на днях его вызвали в город, в чешскую военную комендатуру, и сообщили, что на его имя из дома пришло письмо, в котором отец уведомляет сына о том, что его назначили бургомистром, а раз так, то ему, сыну бургомистра, следует вступить в чешский корпус.
Дуренчак пытался протестовать, говоря, что с него хватит, что он уже свое отслужил, но белочехи и слушать его не захотели.
Чешский подполковник тут же выложил перед Дуренчаком новенькую форму. Напялил Дуренчак на себя обмундирование, а оно на нем так сидит, будто сшито по заказу.
— Бери, — говорит ему подполковник, — и носи на здоровье, а я себе новую форму прикажу сшить. Тебе же эта очень подошла, только еще одну звездочку нужно нашить.
— Это зачем же? — спрашивает Дуренчак.
— А затем, что ты произведен в полковники.
Дуренчак чуть в обморок не упал. Но если вы хотите от души посмеяться, то я расскажу вам дальше. Пошел Дуренчак к начальнику нашего лагеря. До этого начальник и не замечал Дуренчака, никогда даже не здоровался с ним, а тут как увидел, так вскочил со стула и замер по стойке «смирно». Ну, что вы на это скажете?
— Скажем, что господин начальник хорошо знает субординацию! — ответил Баняи. — Одного я только не пойму: какое отношение вся эта история имеет к стихам?
Дорнбуш громко рассмеялся.
— А такое, что эти стихи написал Дуренчак. Их нашли у него в тумбочке после того, как он уехал в отряд белочехов.
— Забавно, — заметил Керечен.
— Хочешь посмотреть на забавных людей, — проговорил Дорнбуш, — приходи сюда почаще, в эту кофейню. Здесь ты увидишь самых разных типов: офицеров-спекулянтов, артистов, художников и прочих, и прочих…
— Да ну? — удивился Керечен.
— Точно. Одни спекулируют солдатскими ботинками, патронными сумками, поясными ремнями, сапогами, пряжками… Готов поклясться, что некоторые из них охотно будут продавать все это даже в частях Красной Армии… Есть здесь и такие офицеры, которые постоянно ходят голодные или у которых никогда нет курева. Такие за гроши готовы взяться за любую работу… Они усердны, проворны… Кончилось то время, когда офицерского жалованья хватало на безбедную жизнь. Сегодня и господам офицерам, если они не хотят бедствовать, приходится работать. Ничего не поделаешь! Деньги в цене упали, а желудок своего требует. А работа хороша уже потому, что спасает человека от скуки!
Покаи обратил внимание Керечена на высокого молодого человека:
— Посмотри на него! У этого типа совсем не такой мрачный вид, как, например, вон у тех двоих, что сидят за соседним столиком. Этот писака сочиняет куплеты для нашего лагерного кабаре. Ну, например:
— Какая чушь! — Керечен скривил рот.
— А ты попробуй ему сказать об этом! — посоветовал Залка. — Он теперь в лагере царь и бог. Все напевают его песенки. За каждое представление в кабаре он получает пятерку и бесплатный ужин. Такое не каждый сумеет…
— Ты, конечно, еще не имеешь ни малейшего представления об этом Вавилоне!.. Если б ты хоть раз видел, как танцует Шеломе!.. Представь себе низенького сорокалетнего волосатого мужчину с этаким брюшком! Он-то и есть Шеломе, и он танцует за женщину.
— Представляю, как он смешон! — заметил Керечен.
— В том-то и дело, что он никому не кажется смешным! — сердито произнес Покаи. — Он так исполняет «танец живота», что у всех глаза на лоб лезут. И думаешь, его хоть раз освистали? Черта с два! Ему аплодируют как одержимые! В этом лагере не один и не два идиота, а весь лагерь состоит из одних идиотов. Тут есть такие типы, которые могут безошибочно перечислить все магазины, включая самые крохотные, на Бульварном кольце в Будапеште, начиная от площади Борарош до моста Маргит. И все по памяти. Могут без запинки перечислить все трамвайные маршруты вместе с остановками… Они ничем другим не занимаются, а только все время говорят об этом. Вон видишь мужчину, что играет в шахматы? Он, собственно, помешан на этой игре. Играет и напевает себе под нос всякие глупые песенки, а вообще-то он искусный мастер-краснодеревщик.
— А Сахарного человека ты еще не знаешь? — спросил Дорнбуш.
— Откуда же мне его знать?
— Интересный тип. Ему всего тридцать лет, а отпустил себе такую бороду, какой может позавидовать любой поп. Стоит ему не достать сахару, как он ревет, словно ребенок. А вот сидит наша австрийская «примадонна» — воздушный акробат с бицепсами Геркулеса, жертва лагерных гомосексуалистов…
