– Ни кричи, Егор, людей перепугаешь, или отче услышит, – отдышалась она. По раковине растекался кровавый след. Женя вытерла дрожащими пальцами губы. Остатки ужасны, но после рвоты ей полегчало: ни рези в желудке, ни головокружения, от живота по всему телу расходилось тепло, совсем не похоже на внутреннее кровотечение.
– Это после каравана? Что с тобой сделали? – спросил Егор из-за двери вполголоса, чтобы не слишком шуметь в коридоре. – Может быть позвать Серафима?
– Нет, не надо.
Женя опёрлась руками о раковину и смотрела на себя в надтреснутое зеркало. Прядь мокрых золотистых волос прилипла ко лбу, губы горели, но всё-таки на лицо возвращался румянец. Она нарочно открыла кран, чтобы скрыть за шумом воды дрожание в голосе.
– В гостиничный и паломнический корпуса вместе с кельями поместятся только наши общинники из слободы. Куда вы денете остальных?
– Остальных? Ты о чём?
– Вы обещали, когда торговали за золото в окрестных общинах, что примите беженцев в Монастырь, если начнётся война. Куда вы поселите остальных христиан, которые захотят укрыться в Обители?
Егор промолчал. Он наверняка давным-давно прикинул в уме сколько и каких запасов, на какое время и на какое число людей собрали на монастырских складах, кому какие пайки полагаются: сколько ратникам, сколько мастеровым, сколько простым общинникам. И какая толпа явится в Монастырь, когда начнутся набеги на сёла – тоже хорошо себе представлял.
– Сергей никого не оставит, – уверенно сказал он.
– Никого? – оттирала руки под струёй холодной воды Женя. – Ты знаешь, как отец порой выбирает. Он грех на себя скорее возьмёт, чем подставит под удар Монастырь. Каким должен быть пастырь для христиан, Егор? Не таким ли, кто о каждом в своём стаде заботится и не щадит своей собственной жизни? Не таким ли, кто судьбу всего стада готов первым принять? Мы же в пастыри себе выбрали Волка.
Слабый свет в туалете мигнул, генератор в подвале сбивчиво затарахтел, одинокая лампочка замерцала, но всё-таки засияла ровнее, оставляя на кафельных плитках горчичные отблески. Егор молчал за дверьми. Может быть не хотел говорить про её отца плохо, или думал, что о таком в коридоре покоев вообще не следовало рассуждать.
– Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах, и не пойдёт ли искать заблудившуюся? – закончила Женя умываться и завернула кран. Всё дальнейшее она рассказывала словно и не Егору, а своему отражению в треснутом зеркале. – Добрый пастырь полагает свою жизнь за овец, а волк овец расхищает и разгоняет их… помнишь? Скажи, Егор, может ли Волк, если он станет пастырем, спасти хоть одну и не бросит ли целое стадо?
– Ты всё-таки не простила отца. Возводить на родителей грех – не знать жизни, – ответил Егор. – Я ведь помню Сергея ещё до крещения. Он был Навьим охотником, но выбрал не тёмное подземелье, а любовь моей сестры Веры и жизнь на поверхности среди людей. Но хранить благочестие сложнее, чем иной раз даже ценой большой жертвы его приобрести. Некоторые считают, что Господь любит их лишь по праву рождения, как своих дочь или сына, другие твёрдо уверены, что Его любовь ещё следует заслужить. Всякий раз, когда твой отец оступался, он каялся взваливал на себя груз за всех христиан и начинал снова, потому что истинно верит. Если перед ним будет распутье поступить по-человечески или как Навь – он выберет правильно; а вот в это верю уже я.
По коридору кто-то прошёл. Егор ненадолго умолк.
– Ну, а ты? – спросил он, когда шаги стихли. – Ответь честно, зачем тебе ехать в конвое? Неужели только чтобы увидеть восточные земли и исполнить своё послушание?
– Послушание… что по-твоему моё послушание? Когда отец мне о нём сказал, в душе я смутилась. Ты говорил, он несёт груз за всех христиан, но может быть отец мне то поручил, чего сам не может?.. – ответила Женя, пристально глядя в своё отражение. Она проверила пульс на запястье – сердце прыгало, как у подростка. Что-то в ней изменилось – то ли взгляд, то ли просто усталость отпечаталась на лице.
– Если из целого каравана выжила только я… – говорила она, оттягивая веко и приглядываясь к кровавым пятнышкам на глазу, – то Бог сохранил мне жизнь, чтобы ему помогла, чтобы исполнила то самое выданное отцом послушание…
Она вздрогнула – из-под глаза потекла густая кровавая струйка. Быстро смазав её по щеке, Женя попыталась успокоиться и говорить недрогнувшим голосом.
– Отче отправил меня в мир искать знамения, Господь меня в миру защитил, потому что послушание моё важно: людей сохранить, которые со мной рядом живут. И настоящие их спасение, по тем знамениям, не в Монастыре. Конвой во спасение едет, и отец это знает. Для всего остального в Обители нужен ты, Егор.
Шум генератора неожиданно сбился и оборвался совсем, лампа в туалете погасла. Егор заметил, что из-под двери не пробивается свет.
– Жень, с тобой там всё в порядке? Видишь чего-нибудь?
В первый миг темнота ослепила, но вот мрак понемногу рассеялся. В серых оттенках очертилась белая раковина, квадраты кафельной плитки на стенах.
