И вот опять. Меня накрывает неожиданно, здесь и сейчас, когда вокруг веселятся загорелые гости и льется джазовая музыка. Но я только что увидела сквозь огромные окна, как Рози удаляется вместе с Элоизой. Дочь не поздравила нас, даже не подумала позаботиться о брате. Сегодня превосходный вечер, у меня есть все, чего я только хотела, но теперь оно мне не нужно. Нужна только Рози. Внутри возникает пустота, а следом страх, что я ничем не смогу ее заполнить. Ни сказочной жизнью, ни романтической любовью, ни заботливой свекровью, ни будущим малышом. Именно в такие моменты я готова упасть духом и сдаться. Я чувствую себя недостойной. Не лучшая мысль, когда вокруг люди. Но она приходит и заливает меня толстым слоем черной краски. Сжимает мне горло и стирает улыбку. Это не тревога, не депрессия – это внутри отмирает часть меня, размывается, стирается. Во мне уже нет ни света, ни цвета, я сплошь сепия, потом серый, и вот меня больше нет.
Джорджия смеется; шампанское, пенясь, выплескивается из бокала; Кев сжимает в объятиях Бретта и хлопает его по плечам; пожилая тетушка на танцполе кружит Эдмунда. Словно сцена из фильма, специально созданная для того, чтобы зрители возненавидели свою жизнь и захотели впредь жить только так. Именно в такие моменты меня и накрывает. И никто не замечает. Я рада, что вечеринка скоро закончится, хотя это только дневная часть. Потом гости переместятся к нам на виллу, но там будет совсем необязательно находиться у всех на виду.
– Извините.
Я улыбаюсь через силу и протискиваюсь мимо коллег Кева. Один из них хватает меня за руку и останавливает, чтобы поздравить, а мне хочется плакать, я еле сдерживаюсь, и на верхней губе проступают капельки пота. Потливость – обязательная часть панической атаки. Но обычно я одна, а не среди оживленной толпы гостей.
– Простите. Мне очень нужно идти.
Вокруг отпускают шутки о беременности и мочевых пузырях, а я замечаю Роба из булочной, который пробрался на праздник со своей бутылкой пива. При других обстоятельствах я бы не стерпела и попросила его уйти, по крайней мере поинтересовалась бы, почему он считает себя приглашенным. Но сейчас, когда меня оставили в покое, лучше спрятаться в туалете. Быстро осматриваюсь, нет ли других посетителей. Нет, только я. В воздухе висит резкий сосновый запах из диффузора. Я запираю дверь, и последний щелчок означает, что теперь я могу без опасений избавиться от черной смолы, подступающей к горлу. Она вырывается из меня судорожным дыханием, я обессиленно прислоняюсь к стене и впиваюсь зубами в руку, чтобы заглушить стон.
Ты не заслуживаешь такого, Пенелопа. Это счастье, эта любовь, этот праздник – они не для тебя. Ты лгунья, убийца и ужасная мать. Ты испортишь жизнь этому ребенку, как испортила жизнь Рози, Эдмунду и еще одному малышу до него. Ты останешься ни с чем. И только тогда узнаешь себе цену.
Я вынуждена признать, что не заслуживаю ничего. Что я лгунья.
И только когда я соглашаюсь, чернота наконец отступает, прячется туда, откуда появилась. И уборная становится обычной уборной с ароматом сосны и подтекающим краном. Ноги становятся моими загорелыми ногами с синяками от велосипеда. К щекам возвращается цвет. Праздник снаружи – это лишь шоу, сценка из театральной постановки про счастье. И я – главная героиня, обманывающая своего партнера по спектаклю, – одергиваю платье, приглаживаю волосы и поправляю макияж, прежде чем снова выйти под свет софитов.
Но моя дочь в этой постановке отсутствует.
Мы находим местечко подальше от глаз Пенни, за холмом, усеянным погибающими чайными деревьями. Сюда наведываются разве что юные бездельники и змеи. Поверьте, я знаю.
Мы прислоняемся к стволу, и кора, похожая на бумагу, осыпается на руки белой пудрой. Тогда мы решаем присесть и устроиться поудобнее. Дыхание у Рози отдает сладким шампанским, и она никак не замолкает. Наше приключение кажется ей ужасно веселым. Тут я согласна. Но оно еще и противозаконно, и я очень рискую, если меня застанут здесь с несовершеннолетней девочкой. Но я пьяна и чертовски расстроена, поэтому мне плевать.
Через дорогу от нас другая вечеринка, на сей раз свадьба, скоро люди выберутся из бара и станут прогуливаться по пляжу. Не хочу привлекать внимание. Закрываю ладонью рот Рози, а она пытается меня укусить.
– Нас засекут, если ты не замолчишь, – предупреждаю я.
– Прости. Прости. – Рози снова заливается смехом и теперь уже сама зажимает рот ладошкой. – Завтра будет ужасное похмелье.
Часть меня содрогается при ее словах. Пока мать в блаженном неведении во второй раз связывала себя узами брака, дочь потихоньку глушила шампанское. Но я‑то должна быть ответственной. В голове всплывает равнодушное лицо Леви. А если бы здесь был он? Но ведь не он же, а Рози – пусть еще ребенок, и все же довольно взрослая. К счастью, Леви с отцом в зале ресторана.
Осматриваю унылую местность вокруг нас. Ночью она напоминает жуткое кладбище. Тут власти острова сваливают мусор: гниющую древесину, старые бетонные плиты, валуны, обломки причалов и лодок. Никто сюда не сунется.
