На предельных упрощениях строятся и все вышеизложенные размышления и наблюдения. Я и вообще-то редукционист «упрощатель», а в данном случае пишу не публицистическую статью, а автобиографическую книгу. Конспективно изложенный здесь строй мыслей и чувств (а вернее, конечно, конспективны или, если угодно, кадрированы — подобно дивизиям мирного времени — сами мысли и чувства) оказался важен для меня, субъективно важен — сработал комплекс отца Варлаама, а потом уж — по мере того, как увлеклось самоубийственными преобразованиями общество, заговорил и андерсеновский мальчик. Пожилой андерсеновский мальчик. И он, разумеется, все сильно редуцировал и упростил, а значит, и извратил: король-то, оказывается, вовсе не голый — он в тапочках и в берете. А кто сказал, что тапочки плюс берет нельзя назвать новым нарядом — и именно в этом качестве объявить последним писком королевской моды?
В одну из немецких федеральных земель я приехал в самом конце ноября. Принимали нашу делегацию на правительственном уровне — и в данном случае тамошний премьер-министр. Земля была северной, нордической, а прием оказался на уровне Грузии, если не Узбекистана. Даже ночной банкет в загородном ресторане — без чего мы, измотанные поездкой, обремененные впечатлениями и покупками, советские переводчики, вполне могли обойтись. В чем дело? Сильно выпив, премьер признался мне: «горят» представительские деньги, до 1 декабря их необходимо потратить, ну а потратить их ни на кого и ни на что, кроме нас, они в земельном правительстве не додумались… За особенно радушный прием мои коллеги подарили премьер-министру бутылку «Советского шампанского». Стыдитесь, говорил я им, куда вы с этой бутылкой лезете? Наше шампанское тут в любом магазине по семь марок бутылка… Однако премьер был очень тронут. Через полгода его изобличили сперва в тщательно скрываемом гомосексуализме, а затем в финансовых аферах, и он покончил с собой. На банкете особенно сильно напилась пятидесятилетняя дама (министр торговли или что-то в этом роде) — и премьер с извинениями уволок ее, объяснив, что так она напивается частенько и что он поэтому клятвенно обещал ее мужу доставить даму домой. Что и сделал.
Лишь в одном случае я испытал превосходство немцев над нами — да и то качества, продемонстрированные вызвавшим мою зависть тевтоном, молва приписывает англичанам. Это был хранитель музея в замке Шлезвиг, где прошло отрочество Екатерины Великой. По огромному, овальной формы, столу он разложил хранящиеся в замке раритеты, в том числе и девическую записную книжку будущей императрицы. На том же столе, к прискорбию, был для нас сервирован и кофе. Один из моих коллег (угрохавший все немалые суточные на персональный компьютер и потому от утреннего шведского стола до вечернего банкета поголадывавший) выпустил в кофе три ложки сахару и принялся с деланой небрежностью размешивать. Деланая небрежность его и сгубила: кофе выплеснулся через край, по дуге миновал блюдце и, очутившись на зеркальной поверхности стола, неумолимой струйкой потек по направлению к записной книжке императрицы. Коллега, вспомнив, должно быть, о голландском мальчике, спасшем дамбу, подставил этому ручейку палец. Не помогло. В непосредственной близости от записной книжки коллега вновь попробовал перехватить ручеек — уже ладонью. Не помогло. Наконец, в последнее мгновенье, единственная дама за столом (тоже участница поездки) двумя пальчиками взяла бесценный раритет и переложила его в сравнительно безопасное место. Немец, несомненно все это видевший, и бровью не повел. А коллега — он, кстати, был в те годы и политическим публицистом, одним из «прорабов», правда, третьего разряда, — едва непосредственная опасность миновала, наполнил чашку из кофейника до самого верха и вновь принялся накладывать сахар…
В немецком консульстве на приеме по случаю воссоединения Германии, на который был приглашен — и явился в полном составе во главе с Собчаком — Ленсовет, я сказал генконсулу: «Видите, первые плоды воссоединения налицо: в зале не протолкнуться и к стойке со спиртным длинные очереди». Больше меня на такие приемы не приглашали.
Один мой друг — бывший друг (мы, не ссорясь, много лет назад разошлись) — при своих несомненных и незаурядных способностях был человеком довольно странным. В 1979 году, когда мы вчетвером (с женами) поехали в Крым, он на второе утро, за завтраком, огорошил меня вопросом:
— А куда мы сейчас пойдем?
— Как куда? На пляж!
— Зачем? Мы ведь там уже были.
