— Ты великолепно понял, что я имела в виду, — шутя она толкнула его в плечо. — Загадочный Восток полон сладострастия, чувственности, экзотики, проникнут атмосферой упадка и разврата. Этот «Дворец райских наслаждений» очень на тебя похож.
— Да ну? И какой же я? Чувственный, сладострастный или развратный?
— Всего понемногу, — ответила она, целуя Генри. — А еще ты пользуешься дурной репутацией… Но ведь именно это и привлекает меня к тебе, — Элен прижалась к мужчине. — Люби меня.
— Как там называлась та поза? «Верткая обезьяна»? — улыбнулся он.
— Нет, — прошептала она, впиваясь ногтями ему в спину. — К черту обезьян. Я хочу, чтобы ты взял меня, обладал мной, как там, в пещере. Я хочу ощутить тебя внутри себя. Чтобы забыться. Да, вот так, вот так, — ее слова сменились вздохами и стонами.
— Генри, — прошептала она, когда они уже лежали в изнеможении. — Как ты думаешь, я грязная? Я порочная, да?
— Нет, — тихо ответил он. — Ты — это ты. А я — это я, и матушка природа свела нас вместе. Было бы противоестественным не откликнуться на ее зов.
— Правда? Правда? Знаешь, когда я с тобой, мне кажется все нормальным и естественным. Я ощущаю свободу, кажется, мне все под силу, мне хочется все испытать. Генри, разве это плохо?
— Т-с-с, — шикнул он сонно. — Отдохни.
— Знаешь, мне нравится изменять Тому и обманывать отца. Я, наверно, бесстыжая.
Генри пробормотал что-то невразумительное и заснул. Она склонилась над ним и с любовью поглядела на его лицо. Прядь волос ниспадала на лоб Генри, скрывая один глаз. Осторожно она отвела ее в сторону. Девушка нежно провела пальцем по его щеке и усам, потом положила голову на грудь мужчине и улыбнулась. Она тихо лежала, прижавшись к Генри, прислушиваясь к тому, как в ее теле бурлит кровь. На душе было неспокойно. Тихо, так, чтобы не разбудить Генри, она поднялась с постели. Встав на тяньцзиньском ковре, она сладко потянулась и обвела взглядом комнату, осматривая стулья минской эпохи, картины и свитки, висевшие на стенах. Взор Элен остановился на лакированном письменном столе из красного дерева. Именно в этом столе она и отыскала книжку об искусстве любви. Вспомнила она и об опиумной трубке, лежавшей возле книги. Лениво подойдя к столу, она извлекла из ящика трубку и уселась на стул, вздрогнув от холода, исходившего от гладкой деревянной поверхности. Она внимательно осмотрела длинную трубку, которая показалась ей похожей на флейту. Элен решила подурачиться и притворилась, что играет на ней. Во рту остался странный привкус, отдававший плесенью. Она принюхалась к трубке, и резкий, горько-сладкий запах ударил ей в ноздри.
— Что ты делаешь? — Генри смотрел на нее, приподнявшись на локтях.
— Генри, ты когда-нибудь курил опиум? — спросила Элен.
— Пару раз.
— Можно, я попробую? Тут в ящике коробочка с какой-то черной мазью.
Генри спокойно на нее посмотрел:
— Ты уверена? Знаешь, можно привыкнуть.
— Ты ведь не привык.
— Не привык, — согласился он. — На разных людей опиум действует по-разному.
— Если я попробую разок, вреда не будет, — она игриво посмотрела на Генри. — Я же говорила, что хочу всего попробовать. Ну, пожалуйста.
— Ладно, — рассмеявшись, согласился Генри. — Но только один раз. Пожалуй, я сам покурю с тобой. Это всяко легче практических занятий по этой чертовой красной книге.
Свирепствовала зима, выдавшаяся на редкость холодной и суровой. Из-за засухи, обрушившейся на Северный Китай, воздух был сухим, и снега выпало мало. Тучи пыли, поднятые в воздух ураганными ветрами, дувшими из Сибири, клубились над голыми иссушенными полями. Укрывшиеся в промерзших халупах крестьяне голодали.
Зима для проживавших в Шишане иностранцев была веселой порой. Настало время одеться в меха и жарить над огнем каминов каштаны. Джордж и Дженни катались на коньках по замерзшей речке и прудам. Работы по строительству железной дороги не прекращались, несмотря на холода, и герр Фишер с Чарли громогласно заявляли, что первый состав прибудет в город уже к весне. Приемная доктора была забита людьми, часть которых пришли с жалобами на болезни, пришедшие вместе с холодами, а часть — просто погреться у печи и укрыться от морозов. Теперь у Аиртона оставалось меньше времени на философские диспуты с мандарином, хотя время от времени доктор все же наведывался в
