— Вы можете меня поздравить, когда церемония закончится, — буркнул немец. — Я сейчас обеспокоен, что появится много народу.
— Всем хочется отдать дань уважения вашим трудам, — промолвил Дэламер и неожиданно нахмурился. — Надеюсь, в толпе не будет боксеров. Кажется, железные дороги им тоже не нравятся. Знаете, призраки и чудища, громыхающие и лязгающие под рельсами…
— Дэламер, я полагаю, сейчас совсем не время… — попытался перебить Френка доктор.
— Не волнуйтесь, Аиртон, бояться совершенно нечего, — как ни в чем не бывало продолжил Дэламер. — Крестьянские предрассудки везде одинаковы. Как-то у нас в Ассаме[24] приключилась заварушка. Пару раз вспыхнули мятежи — на шахте, где добывали олово, поставили электрический генератор, а обезьянки решили, что мы разбудили то ли местного дьявола, то ли бога. Впрочем, власть была в наших руках, так что усмирить бунтовщиков не составило никакого труда. Гуркские пули способны выбить любую дурь. Главное — пристрелить заводилу, остальные сами разбегутся.
— Здесь власть не в наших руках, — произнес Меннерс в повисшем молчании.
— Она в руках мандарина, а он надежный малый. Верно я говорю? К тому же у нас есть майор Линь со своей стражей.
— Вы уверены, что Линь откроет огонь по китайцам, а не по нам, если дело дойдет до стрельбы?
Герр Фишер, с тоской прислушивавшийся к перепалке, наконец не выдержал:
— Джентльмены, джентльмены, — возопил он. — Что это за разговор о стрельбе? Это радостное событие. День прогресса… истории, — он размахивал листками с речью. — Смотрите, я так говорю в подготовленных словах. Мы изгоняем предрассудки. Мы разрушаем феодализм и прогоняем тиранию бедности и нужды. С помощью паровозов мы соединим усилия многих ради прогресса человечества. Вот. Я так говорю. Вот. Мы пробуждаем Китай от векового сна и приводим в движение новые силы, о которых Шишань никогда не знал…
— Думаю, именно этих новых сил как раз и боится мистер Дэламер, — сардонически рассмеялся Меннерс. — Я говорю о боксерах.
— Нет, нет, нет, — закричал покрасневший от ярости герр Фишер. — Я имею виду современные, рациональные силы, экономические силы, а не… не боксеров!
— Подозреваю, старина, что прежде чем наступит окончательная победа разума, нам предстоит еще долгая борьба с предрассудками. Только не думайте, что я недооцениваю ваш труд, герр директор. Сегодня вы открываете железную дорогу. Сплели страшные чары. Бьют барабаны. Туземцы волнуются.
Герр Фишер, задрожав от ярости, выпятил грудь:
— Мистер Меннерс, я буду просить вас помнить, что вы чиновник железнодорожной компании Пекин−Мукден, а я… я ваш начальник. Да, сэр, я начальник. И я инженер, сэр. И все последние годы строил железную дорогу, а не… какие-то там чары.
Меннерс улыбнулся в лицо раскрасневшемуся Фишеру, который, в гневе повернувшись к англичанину спиной, притворился, что раскладывает на кафедре текст с речью.
Доктор Аиртон и на этот раз решил выступить в роли миротворца:
— Мистер Меннерс, — начал он тихим голосом. — Я считаю, что сейчас разговоры о боксерах неуместны. Здесь дети, они излишне впечатлительны, — он кивнул на Дженни и Джорджа, наблюдавших за происходящим с широко раскрытыми глазами. — И я полагаю, что вы могли бы отнестись более чутко к чувствам герра Фишера. Особенно в такой день.
— Сбавь обороты, старина, — пробубнил Дэламер, видимо, ощущая вину за то, что завел разговор о боксерах. — Может, извинишься? Так сказать, разрядишь обстановку.
— Отец! — прошипела Элен.
Поздно.
— Вы желаете, мистер Дэламер, чтобы я извинился? — переспросил Меннерс и нехорошо улыбнулся. — Ну что ж, быть посему. Как можно в столь знаменательный день расстраивать нашего маленького тевтона? — с этими словами он встал с кресла.
Доктор тоже вскочил, словно желая остановить Генри:
— Мистер Меннерс, я взываю к вашему благоразумию!
Фишер, который ловил каждое слово, сверкая глазами, повернулся к обидчику и вздернул сжатые кулаки.
— Герр Меннерс, я вас предупреждаю. Если вы будете говорить еще одно неуважительное слово, я прикажу вывести вас с платформы.
В этот момент на площадку перед платформой вступила красочная процессия. Прибыл мандарин. Реяли знамена, били барабаны, ревели трубы. Повернувшись, герр Фишер увидел, как носильщики опустили паланкин прямо у платформы. Солдаты майора Линя оттеснили толпу любопытных. Из всего этого гама и сутолоки вышел мандарин. Не замедляя шага, он поднялся по ступенькам на платформу и направился к иностранцам. Его лицо расплылось в широкой улыбке.
С ужасом герр Фишер осознал, что все еще продолжает стоять в боксерской стойке. Поспешно опустив руки по швам, он глубоко поклонился. В горле пересохло. Где же Чарли? Кто будет переводить?
— Ваше неописуемое высокопревосходительство, — просипел Фишер. — От имени железнодорожной компании Пекин−Мукден я рад приветствовать вас на станции Шишань.
