Матюха слушал бурчливую речь Федота, и ему казалось, что Федот говорит об этом потому, что не хочет сказать главного, что сейчас так нужно Матюхе, как капусте полив. И сивый мерин знает какую-то тайну и, не желая ее обнаруживать, делает вид, что заснул. А сзади, за прохладной стеной акации, гудели пчелы, вспискивали малиновки, кто-то ходил между яблонь, шурыхал кусты и гудел себе под нос певуче и нудно, похоже на ленивый зуд пчел.
Сивый мерин давно уж дремал, отвесив толстую, иссиня-черную губу, в глаза ему набились серые мухи, он полусонно мотал хвостом и тяжело изо всего живота дышал. Федот, закуривая папиросу, охотно рассказывал:
— Ночью стал совсем. Никак не идет. Впору самому впрягаться. И то подумать, корм какой. Трава! Нешто в ней корысть есть? Моча одна. Он у меня вчера как насадился, прямо не продохнет, а через час помочился три раза, и опять давай. Зато утром, как начал жилять овод, он и попер! Меня затаскал совсем. Да, ну как же, — Федот оборвал рассказ и разгладил усы, — пропили Саньку? Гуляют? Ах они, двудушные!
— Ты про кого?
— Да про Горюна. Как я на него полагался, а он продал всю нашу организацию. Третьего дня, гляжу, уж пашет на Садковой паре свое и его. Думает, радость получил.
Он брезгливо сплюнул. Потом глянул на Матюху, и глаза его сразу потеряли веселые искорки, стали просто глазами смертно усталого и невыспавшегося человека.
— Не переломишь людей, Мотя. Всяк, дьявол, все свою выгоду ищет. Найдет на семитку, а рублевое бросает в жадности. Ну, я попер. Зайди вечерком на безделя́х.
Федот раскачал вожжой мерина, дернул за ручку плужок, и оберегая ребячий подарок, завернул его в подол рубахи, показав пыльный волосатый живот. Матюха поглядел ему вслед и подумал, что, может, несказанное Федотом заключалось в этой ребячьей забаве, о которой помнил усталый Федот. И вся его усталь, вся тягота жизни искупится этой несчастной перепелкой, попавшейся ему в лапы, от вида которой ребята оголтело будут скакать вокруг отца, говорить несуразные, но именно эти нужные в радости слова и глядеть ему в лицо счастливыми глазами.
И весь остаток дня из головы Матюхи не выходила перепелка, только в мыслях его она перевоплотилась в Саньку — у нее такие же черные непонимающие глаза…
В избе Федота, освещенной коптившей лампой, сидел Иван Воротилин-Горилла, весь заросший жестким серым волосом. Из-под широкополой соломенной шляпы голос Гориллы выходил рокочущий, трудно разделимый на слова:
— И вот я тебе, Федот Егорыч, то скажу. Вообще, истинный господь (вышло у него: «вобче исгосподь»), нету сейчас настоящего права. Что ж? Оська-жандар занял моей усадьбы сажень со ступней, и я никак концов этому делу не найду. По весне пошел сам в рык. Прихожу, там собрание. Ну, говорили долго, слов нет, хорошо все, складно, сколько на район машин, школ, денег. Кончили, я и разрешил себе слово. Говорю: так и так, товарищ председатель рыка. Твои слова в точности подходящи, только вот почему наши заявления остаются без последствий? Что ж, разве наша власть жандарская, что жандарам почтение оказывают? Он взял мои бумаги, обнадежил, а до сих пор никакого знаку нет. И теперь, ежели халхоз мне поможет усадьбу взять, я впишусь к вам сейчас же.
Федот, переглянувшись с Матюхой, ткнулся усами в голову ребенка, сидевшего у него на коленях.
— Колхоз силы такой не имеет. Да и зачем тебе усадьба? Колхоз к тому строится, чтоб усадьба у всех была одна.
Горилла озадаченно потер жесткий, как терка, подбородок.
— Вообще тогда же как? Исгосподь, не понимаю. Тогда он мне на черт, халхоз ваш, выходит?
— А это уж ты сам гляди.
— Неподходяще.
Горилла сердито нахлобучил шляпу и тронулся к двери, не слушая усмешливого напутствия Федота:
— Разве у нас склад всяких благ? Тебе усадьбу, тому жену, а третьему что-нибудь еще круче. Нам всех купить силы не хватит. Это Садок может и так…
— А что Садок? — В дверь пролез Горюн и, потеснив Ивана, подошел к столу. — Кому Садок, а кому и дяденька! Садком не упрекай, Федот разлюбезный Егорович. Вот что!
Горюн пьяно качался на тонких ногах, одергивал неверными пальцами каляную новую рубаху и задиристо шмыгал носом. Не встречая сопротивления, он скоро выдохся и растерянно оглядел избу, словно не понимая, как он сюда забрел. Увидев Матюху, он стронулся с места и подошел к нему вплотную.
— Что на меня пялишься? Не выгорело дело? А?
Матюха брезгливо отстранился. Этот всегда забитый человек был противен своей непонятной уверенностью, перехваченной напрокат у нового свата. И сказал Матюха будто не Горюну, стоявшему перед ним, а невидимо присутствующему Садку:
— Отвяжись, продажная душа!
Горюн заморгал, закрякал и вдруг весь встопорщился, подбежал к столу, ударил по крышке кулаком.
— Кто продажная душа? Скажи мне, кто? Я? А кто знает, что у меня вот тут делается? Вы в колхозе только плантуете, а мне жрать надо! Вот что! Я, может, сдох бы до ваших благ, а сват мне сразу помощь дал. И-и, какие вы гладкие! Я не продажный, я умученный человек, вот кто я!