— Я, — перебил Короткова Васька, — думаю, что тут будут большие трудности.
Все сразу притихли и опустили глаза в пол.
— Во-первых, против встанет наш актив. Они, как получающие большее жалованье, без сомнения, лучше питаются, чем, положим, будет в общей столовой. Это — раз. А, во-вторых, рабочие многосемейные не смогут прокормить семью. Сейчас они картошкой живут, а тогда…
— А это правильность? Картошкой-то? — Белогуров встал неожиданно, раскинул круглые руки и, казалось, сразу заполнил всю комнату. — Никуда это не годится! У нас не барский двор, а советское хозяйство. Мы не только должны платить рабочему за его работу, но и должны дать ему прочие блага. Детей — на общественный счет — раз, всем женам дать работу — два, а не ездить за сто верст за полетчицами. Всех рабочих, имеющих хозяйство на деревне, если будут упорствовать, долой — три!
Он отрубил рукой толстый ломоть вспрыгнувшей ему на грудь тени от головы Короткова и закончил:
— Я предлагаю воевать на эту тему без никаких послаблений.
Бодров замял в жестких пальцах окурок, рассыпав между колен пук огнисто-кровавых искр, и вздохнул во всю силу своих измотанных и прокуренных легких.
— Раз так решим, будем воевать. У меня их пять ртов, при такой постановке я живу хуже августовских кобелей.
Рубцов вдруг вскочил на стол и весело выкрикнул:
— Предлагаю наше собрание переименовать в ячейку «Нового быта» и написать платформу. Организация — так по всей форме!
Его одобрили и долго писали декларацию для подачи в ячейку. Коротков писал торопливо, рука почему-то дрожала, и, обмозговывая каждую фразу, он урывками отмечал свои глубинные мысли: это — настоящее, что выше склок с Силиным, ценнее запугивания Лазутина, и это одобрила бы Наташа.
Когда декларация была написана и собравшиеся потянулись к двери, Белогуров задержался и взял за руку Короткова.
— Мы их этим двинем. Понял? Мы им атмосферу прочистим, если на тебя налегнут.
В этот вечер Коротков опять писал в своей тетради: