Он стоял перед ней, растопырив ноги, и бессмысленно улыбался. Он не усваивал того, что говорила она, только следил за движением ее губ — сочных, опаленных дневным жаром, как два растянутых и подпеченных солнцем плода земляники.
— Была у подруги в Осиновой горе. Зашла вам передать от брата…
— К черту брата! И тебя, Воронин, к черту! Идемте!
Он решительно взял Наташу за руку и вывел на просторное гумно.
— Молока, чаю — оказывайте! — И замахал фуражкой Ксюше, по-утиному шедшей из кухни к коровнику: — Ксюша! Эй!
Наташа дернула его за рукав, и взгляд ее замутила укоризна. Коротков мгновенно забыл про Ксюшу и начал оправдываться:
— Ей-богу ж, вы хотите освежиться, Наташа. Ну, я понимаю по себе. Жара, пыль и…
— Пойдемте лучше к вам, там сообразим.
Коротков покорно прошел за ней, мимо озадаченной Ксюши, под косыми взглядами речистых баб, под неслышными шутками каменщиков. Наташа опять была в белом полотняном платье, в носках, сверх которых розово сверкали загорелые, крепкие икры, и в шарфе, накинутом через плечо, — водянисто-зеленом, с красными цветами. Коротков не спускал с нее глаз, и ему только сейчас, под ногами Наташи, стало заметно, что около дворца много навоза, палок и грязи. Он шел, сжимал кулаки и проклинал сторожа.
В комнате Наташа помутнела, зато сама комната, заглохшая без него, с разбросанными, будто забавлявшимися в его отсутствие вещами, показалась полной, звучной и удобной.
Коротков подвинул Наташе кресло, предварительно схватив с него заношенные носки. Она села, обвела углы взглядом и чуть заметно улыбалась.
— Живете вы нельзя сказать чтобы удобно.
И замолчала, глядя в лицо Короткову, не спускающему с нее глаз. Он дотронулся до ее руки и попросил:
— Ну, говорите еще!
Она смутилась, начала поправлять шарф.
— О чем же говорить мне?
— Ну, о себе, обо мне, об этой скверной и грязной комнате, о черте лысом, наконец! Я так рад вам, что не найду слов, хочу слушать ваш голос.
Она еще раз глянула на него, глаза ее сделались большими-большими, и в них, как в темном зеркале, сверкнули тонкие блестки заглянувшего из глубины света. И предательская бровь легла ниже, утемнила взгляд.
— Вот не обрились вы еще! — Наташа засмеялась, приподнимаясь с кресла. — Воды мне дайте, и больше никаких угощений чтоб не было. Я скоро пойду. Мне еще четыре километра шагать.
Вечерние часы — всегда ленивые, растянутые сбором на ночь, ревом скотины, длинными разговорами — пролетели за один миг, и когда Коротков наконец вышел за Наташей на улицу, садилось солнце, в парке забродили сумерки, и грачи кричали, как перед сном, — глухо и воркотно.
Кто знает, откуда приходит ночь и кто может найти в завали скупого человеческого языка такие слова, чтобы сразу рассказать о том, как летние ночи богаты красками тухнущих облаков, придвинувшихся и сомкнувшихся в лиловый круг далей с одинокими огоньками засыпающих деревень, богаты звуками, в которых и сон, и явь, и чужая тоска, и стихающая радость, — кто?
Коротков шел рядом с Наташей, в нем бились тысячи слов, но, готовые соскочить с языка, они вдруг поражали его своим убожеством, были совсем, совсем не нужны.
Наташа завернула плечи шарфом, шла споро, неслышно скользила по ласковой мягкости большака и говорила тихо и по-ночному проникновенно:
— Конечно, в жизни много суеты, много мусора и огорчений. Какую работу ни возьми, везде свои профессиональные неприятности. Не умеем мы глядеть на себя со стороны. Знаете, я до чего додумалась недавно? Только не смейтесь! — Она доверчиво коснулась его руки холодными пальцами. — Если чаще думать о том, что представляешь ты со своей работой для посторонних, ставить эту работу в цепь всей жизни, то, ей-богу, легче делается, со всякой работой справляешься скоро и не устаешь. Например, почему мужики всегда злы, недовольны, хмуры? Я нашла причину. Во-первых, конечно, их задергала нужда. Но главное, это — неуменье видеть за своей избой настоящую, большую жизнь. Они живут только тем, что в данную минуту их тревожит: поломанная соха, подгнивающий угол избы, плохой ужин. Вы меня понимаете? А если б они взяли всю свою жизнь целиком, то мелочи рассосались бы, и осталось нечто большее, чистое, ради чего стоит жить.
— Это романтика, дорогая.
Коротков с силой сжал пальцы Наташи, оступился и чуть было не отдавил ей ног. Наташа отняла свою руку и тем же мечтательным, чего за ней никогда не замечал Коротков, тоном отозвалась:
— А разве романтика вредна? Да и что такое романтика? Это просто уменье расценивать себя, свою работу и свои планы с большой высоты. Нет, вы послушайте, Коротков. Ну что красивого в том, что сейчас ночь, мы идем большаком… — Она оглянулась вокруг, смолкла и смущенно улыбнулась. — Хотя это на самом деле хорошо, правда?