Она глядела на угасающую полосу заката, на черные поля, обрезавшие четкой линией зеленеющее небо, на черные облака, пролегшие над закатной светлотой, — в них мерещились невиданные берега, розовые воды, — ее голова была совсем близко от груди Короткова, он приложился щекой к ее волосам — и закружилась под ним земля, повалилась куда-то на сторону. Он не сдержался, взял голову Наташи, повернул лицом к себе и поцеловал в губы.
Она отвела его руки и отстранилась.
— Не надо. Зачем это?
Коротков на одно мгновение почувствовал всю неловкость своего поступка, его холодной струей охватил стыд, но сейчас же откуда-то со стороны вихрем ворвались огненные слова оправдания: если б Наташа обиделась, то она не касалась бы его руки, у нее был бы совсем другой тон, она бы… Коротков вдруг пережил волнующую радость первого прикосновения встречной любви, он решительно взял Наташу за плечи и заглянул ей в глаза.
— Затем, что я люблю тебя, Наташа.
Наташа передернула плечами, опустила голову и сказала тихо, едва слышно:
— Не очень ли скоро?
Потом она пошла быстрее, распустив за спиной конец шарфа, словно хотела убежать от Короткова, от самой себя.
Дорога упала в дубраву. С низины потянуло слежавшимся дневным теплом, обнявшим лицо, плечи.
На мосту, занывшем под ногами глухо и ворчливо, Наташа вдруг засмеялась.
— А я не докончила своей мысли. Вы… — она поглядела в мутное лицо спутника. — Вы меня слушаете? Я поняла смысл искусства. Чудно, правда? Например литература. Она берет жизнь во всей ее многоликости — серую, обыденную, нудную. И потом, рассказывая о ней, делает эту жизнь красивой. И даже, если описать нашу жизнь, мы сами не узнаем себя и будем удивляться, какую красивую жизнь мы прожили.
— Это верно!
Бодрость Наташи передалась Короткову. Он, напуганный странным ответом на его поцелуй, почти вдруг услышал в словах Наташи то, что она не хотела выразить в словах: она счастлива, ее радует его поцелуй, она его также любит. Милая, чудесная Наташа!
Коротков взял ее за руку и сказал, с силой сжав пальцы:
— Я так же думаю, когда касаюсь в мыслях себя и моей земли. Да, моей! Я — крупинка, я пыль, но она, эта огромная, чудесная земля, моя, ибо я попираю ее, я приказываю ей родить нужный мне хлеб, я…
— Это романтика, дорогой мой! — Наташа задорно усмехнулась и глубже просунула руку под локоть Короткова. — Что, попались?
— Но это не плохо. Это…
Он сорвал с головы фуражку и ударил ею о колено.
— Это зовет нас в будущее. Верно? — Наташа опять стала серьезной. — Будущее, вот что меня давит и поражает. Какой впереди простор, сколько там незнакомых нам радостей! Я потому и детей люблю, Коротков, что они будут жить после нас, они уже таят в себе это будущее, и мы, не зная этого будущего, должны подготовить детей к его восприятию. Разве это не романтика?
— Детей вы любите, а меня? — И Коротков задохнулся, проглотив последние звуки.
И опять Наташа смолкла. Вышли к Ветловому Кусту и, точно заранее сговорившись, остановились. Это место господствовало над окружающими полями. Отсюда во все стороны сбегали поля, отсюда начинались овраги, и к этому месту сходились народные рассказы о всяких чертовщинах. Здесь, по сказаниям стариков, была стоянка хана Мамая, здесь он зарыл свои сокровища, проклял это место и залил водой. «Высота какая, говорили, а вода не пересыхает все лето, разве это шутка?»
— Вот тут, — топнул ногой Коротков, — в этом месте, откуда идут в народ всякие чертовины, я в недалеком будущем поставлю электрический фонарь в тысячу свечей. Пусть горит в ночи как символ того, что злые духи побеждены навсегда.
— Вот это будет правильно. А я бы тут поставила наблюдательную вышку с метеорологическими приборами.
— И еще я…
— А я…
Они размечтались, и перед ними, разрывая белесую муть ночи, спугивая лунные призраки, встала новая земля, та же, на которой стояли они, но новая, во всем величии, которым ее украсит человек.
У поворота на проселок, где уже завиднелись огоньки придонских деревень, Наташа простилась. Было уже начало двенадцатого часа.
— Ого! Сколько мы шли! Ну, до свиданья…
— Только и всего?
Наташа отвернулась, взяла руку Короткова в свои похолодевшие ладони и приложилась к ней горячей щекой. И он с трудом разобрал ее прерывистый шепот:
— Не знаю… Мне еще страшно… Но… я скажу…
И всю дорогу до совхоза Коротков бережно хранил в себе великодушно-покорное состояние, в нем была и жалость и тихий восторг, с которым он в ответ на шепот Наташи поцеловал ее волосы. Он шел быстро, в ушах гудел потревоженный и устоявшийся над полями воздух, стонала под ногами земля.
Наташа! Неужели она навсегда связала свою жизнь с ним? Наташа, вчера еще далекая, о которой он думал, как о сестре Ивана Жулина, учащейся в педвузе и руководившей детской площадкой в Донских Ключах… А сегодня это просто Наташа, его Наташа!
И откуда у нее такие хорошие, такие милые мысли об искусстве, о человеке, о жизни? Значит, он многого не знал о ней, она занимала его только тем, как отражался в ней он сам.
— Черт возьми! А! Дивны дела твои! — Коротков шире размахивал руками и прибавлял шагу.