Еще совсем недавно я даже представить себе не мог, что буду стоять тут, в этой трубе, как какой-нибудь застрявший кусок… Что за труба такая? Откуда и куда она ведет? Кажется, здесь и воздуха нет вовсе. Как тяжело дышать! И этот свет, такой мертвенный… Почему вообще я должен тут стоять? Они говорят, потому что ты – мужчина, муж и отец. Ты должен научиться сам зарабатывать деньги. Никогда я этого не умел. Но вы-то, вы-то это умеете, у вас всегда водятся денежки. Так потратьте немного на своего внука. Он маленький, много не съест. Хрен вас всех задери, вас и все ваши правила! Почему, с какого дуба вообще мне тут загибаться и пропадать?
Я думал здесь будет легче. Потому что я – в принципе не коллективный, не умею контачить и прочее, а здесь никакого гнусного коллектива нет. Но оказалось, здесь требуется другое. Надо перед покупателем хвостом бить, в глаза ему преданно смотреть, улыбаться ему, паскуде, чтобы купил, сука. Купил, купил, купил и деньги заплатил, падла!
Или вот. Я слышал, у машинистов метро шестичасовой рабочий день. Потому что они работают под землей, в жутких, нечеловеческих условиях. А мне легче?
Но что здесь хорошо – в любой день можно прогулять. И это не считается прогулом, если… Если ты выполняешь план по реализации. Получается каторга с проблесками свободы. Мой месячный план выручки – 1700 рублей. Но я уже понял, что здесь и на 2,5 тысячи рублей можно запросто наторговать.
Вот что. Сделаю-ка я себе не шести, а пятичасовой рабочий день, а? Я вам говорю, всем вам говорю: нельзя, блин, впрячь в ваше тягло трепетную лань. А я, учтите, козлы, я – лань!..
– Да, я вас слушаю. Что вы хотели?
Я думал, это покупатель, и потому мой тон был, как обычно, смесь любезности и хамства. Оказалось, это мой первый обэхээсэсник. Я заметил, что разговариваю с ним не так, как с другими. Во-первых, голосом выше моего обычного, во-вторых, все мямлю и комкаю. В подтексте было: «Вы – оперативник, настоящий мужчина. А я, что я? Так себе – вошь, таракан. Да, я пока ничего такого не совершил, но вообще-то собираюсь. Поэтому вы уж, пожалуйста, присмотрите за мной. Не дайте наделать глупостей».
А на самом-то деле, кто же я? Лань гордая или бытовое насекомое? Или это зависит от того, с кем говоришь?
Оперативник быстро сличил товар и документ, проверил разрешение, но под конец все-таки подгадил.
– А стол…
– Что, стол?
– Стол вы не можете размещать, где вам вздумается. Здесь в документе точно описано его постоянное положение. Вон – там!.. Да, вон там. А эта, – выражение его глаз сменилось с официального на пошловатоприватное, – эта, кто у вас была? Такая корпулентная? – он даже губами и надутыми щеками показал какая. Чтобы я сразу узнал, чтобы не спутал. Но не только глаза и щеки, все интонационное достояние обнаружило огромное богатство и разнообразие оттенков. Прозвучала даже слабенькая просительная нота. Он-то точно не был ланью, скорее…
«Сучок сраный. Как будто я сам не знаю, где этот долбаный стол должен стоять. Весь переход забит незаконными продавцами и левым товаром – он этого не видит!»
– Кто была? Так, одна. Вместе учились. А стол непременно восстановим на его законном месте.
Я сказал – восстановим, а не восстановлю. То есть если бы не двадцатый век, а век, скажем, девятнадцатый, так бы и выпелось: А стол-с, ваше благородие, непременно-с восстановим-с на его, так сказать, законном месте-с. Примите уверения-с в совершеннейшем-с к вам почтении-с.
Но ничего не попишешь. Пришлось вернуть стол на место. И как только я встал там, они снова пошли и пошли. Все – на одного меня. Не знаю, мне, наверное, сразу надо было прикрыть торговлишку, не доводить до греха. Потому что, как только они пошли, «картинка» тотчас стала сбоить и рваться. Вдруг полностью исчез цвет. Серые и сами по себе, как все мы в массе, эти люди устроили, так мне показалось, какое-то страшно многозначительное Великое Шествие. Их плоские, голубовато-серые фигуры бесшумно (внезапно отключился шорк и шлеп тысячи ног) скользили мимо меня, сливаясь в патрубки системы. «Неужели прямо в ад?» – в ужасе подумал я.
Чтобы не свихнуться, я опустил глаза. «Не смотри! Не смотри!» – кричало что-то во мне. И я посмотрел. Всего несколько секунд, но то, что я видел – бац! – потеряло последний смысл. Волосы на голове шевельнулись, страх ударил. «Как же это я ничегошеньки не понимаю?» – была уже в полусознании последняя визжащая мысль.
Шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-
шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли…
Кто это были, вот эти «шли-шли»? Слова так же, как и «картинка», сначала перестали что-нибудь значить, а потом и вовсе кончились.
