Как объяснить «бъяснить»? Само-то, первоначальное «о» понятно и без объяснений. Оно пытается о-хватить, о-бнять, о-сознать то, что само по себе молчит, в диалог не вступает, находится не в другом измерении разумного или безумного, а в неопознанной области бессмысленного. Есть, например, человек, точней не человек, а машина человека, в которой хорошо и точно работают все органы, кроме мозга. Причем мозг вот именно не сошел и даже не думал сходить с ума, а вообще отказался осознавать приток впечатлений от всей пятерицы чувств… Еще глоточек чифиря. Вот теперь лучше. Помню…
Когда я впервые спустился в эту трубу, я был поражен, как здесь все идиотски устроено, как много торгующих, какой у них убогий товар и что за дичь они время от времени выкрикивают в качестве самодеятельной рекламы. Находясь глубоко под (у немцев это прямо называется Untergrundbahn), в таинственных недрах города, как и положено всякой канализации, окаянная эта труба пропускала десятки тысяч людей в минуту – это в одну сторону и примерно столько же за приблизительно такое же время – обратно. Идите по трубе сами в любом направлении, двигайтесь в общем потоке, только не останавливайтесь! Если вы остановились – все! – вы остановили в себе все разумные цели общего движения. С этого момента разумное отступает.
А мне как раз и предстояло остановиться. Потому что я спустился сюда торговать. Впервые в жизни я отделился от огромной массы пассажиров метро и, чего я вовсе не ожидал от себя, посмотрел на них с большой неприязнью.
Дежурному по станции я предъявил свои бумаги.
– Так. Все правильно. Тебе нужен стол? – почему-то угрожающе произнес он. Секундой позже я понял, что угроза относилась не ко мне, а к ближайшему дедушке-лотерейщику. Дежурный просто наклонил его стол, сбросив на пол волшебный барабан деда.
– Имей ввиду, – сказал он мне, – во всем переходе ты, парень, будешь первый и единственный законный продавец.
– А как же все эти? – изумленно спросил я.
– Эти пасутся здесь временно. От штрафа до штрафа.
Мой стол был установлен в самой заглушке трубы между двумя ее патрубками, в которые сливались людские потоки.
– Запомни: только здесь твое законное место, – сказал дежурный, – оно у тебя и в документах прописано. Дальше. Когда начнешь торговать, как мухи на говно, все эти мерзавцы слетятся к тебе. В момент узнают, что ты здесь законно стоишь. Будут предлагать свой товар – не бери. Он весь левый, или вообще краденый. А тебя, твой товар, твои накладные обэхээсэсники первое время будут трясти каждые полчаса. Кажется, все сказал. Удачи!
Он ушел, а я стал выкладывать из рюкзака книги, которые мне дали на базе. В основном это были книги, типа учебников, – КРАЗы, МАЗы, БЕЛАЗы. Я понимал, что это слабоумие – надеяться их продать. Действительно нужных было немного – автомобили «Москвич», мотоциклы «ИЖ». Единственной художественной литературой был «Тихий Дон». Но он был действительно тихий – без первого, второго и четвертого томов. На складе, где мне его всучали, я отбивался изо всех сил.
– Бери, неумный ты человек, – говорил кладовщик. – И запомни: у тебя точка – золотое дно. Там черта продашь.
И наконец я встал на «точку» и поднял голову. И сразу же они пошли на меня, пошли. Они, как нерасчесанные пряди волос, с четверть часа змеились на меня, раздваиваясь в патрубки. Для головокружения хватило. Они шли нескончаемые, серые, деиндивидуализированные. Казалось, что здесь было что-то из будущего. Грешно и зазорно молодому человеку взирать на это бешенство перенаселения. Я и старался не смотреть, пока кто-то не потряс меня за плечо.
– Лешенька! Сынок, пора домой. – Я открыл глаза и увидел маму.
Плачу и жалею об этом, но маму снова пришлось просить о помощи. Кто-то же должен стоять здесь два раза в день, пока я сначала принесу весь свой ассортимент сверху, а вечером унесу его наверх.
– Что-нибудь продал сегодня? – осторожно спросила мама.
– Что? Да ни хрена. Вот так.
– Хорошо. Только не волнуйся. Я позвоню Маргарите, она поможет.
Уже дома мама действительно позвонила Маргарите.
– А, вот так? Ясно, ясно. Когда? Прямо завтра?
Повесив трубку, мама сказала:
– Обещала прямо завтра подогнать к тебе какую-то Людку. Говорит, что это очень опытная торгашка. Она тебя вмиг научит.
Мама пошла на кухню, и за ней отправился шлейф слов и фраз, которые она по привычке бурчала сама себе под нос: «Какая-то Людка… А что, если это опасно? Он же еще почти ребенок… Мало ли что женатый. Можно и женатому быть совершенным дитятей. А торгашки, они такие…»
– Мальчик-мальчик… Я думала, что за мальчик? А ты вон какой. Сразу видно грамотный, – первое, что сказала Людка, увидев меня.
– Да откуда ты взяла, что грамотный? – возмутился я.
– Оттуда. У меня-то всего шесть классов. Работала в торговле. Больше всего – в кабаке на Ленинградском, – говорила она, одновременно перетасовывая книги на моем прилавке.
Каким полушарием мозга она со мной говорила, каким наводила на столе порядок?
– Сейчас у меня точка на Комсомольской…
– То есть опять на Ленинградском?
