Теперь я не понимал ничего. Я только изредка дергался всем телом, как бы порываясь куда-то бежать. Где-то, на самом донце сознания билась повторяющаяся, как музыка на заезженной пластинке, мысль, что со мной произошла катастрофа. Беда паче всех бед. И это – бесповоротно, безвозвратно. Впрочем, этого я даже на самом донце сознания не мог ни мыслить, ни полумыслить. Но про катастрофу я все-таки каким-то животным чуем знал. Почему же я не бежал? Как хорошо, что я не бежал! Куда бы я побежал? Ведь я нигде и ничего окончательно не понимал. Совсем нигде, абсолютно ничего.
Хорошо, что никто не подошел ко мне в этот момент, как к продавцу.
– Скажите, – спросил бы он, – а у вас нет сонетов Эредиа, издания Академкнига? – и заглянув мне в глаза, увидел бы в них такую страшную Пустоту, что бежал бы до дома без оглядки. Конечно, не от меня. Меня-то уже нет. Но обман в том, что я мужественно стою на ногах, являясь, так сказать, полуживым памятником самому себе. И ложась спать, он говорил бы жене:
– Знаешь, сегодня видел одного. Так… – сказал бы он, подыскивая слова. И, будучи бессилен описать свое видение, закончил бы: – Не приведи Бог!
Если бы в этот момент, как велосипедисту на трассе, кто-то из группы поддержки предложил бы мне сочную, хорошо прожаренную котлету, я мог бы ей шею себе натереть или затолкать в уши… А мог бы и харю кому-нибудь из болельщиков начистить…
Но где моя трасса? Где мой велосипед? Я к вам пришел… мне было нужно… У меня были запутанные финансы. Сказали: «Стой здесь и заработаешь».
Я ваших идиотских, нигде не писанных правил не понимаю. Я не понимаю, что значит «по-умному», «по-простому», «в легкую».
Да, я заработал здесь. С одной стороны – много, а с другой – ничего. Если я стоял за прилавком хотя бы по шесть часов, как машинист метро за штурвалом, или что там у него? Если я стоял хотя бы по шесть часов хотя бы четыре раза в неделю, я на своих трех столах зарабатывал 500 рублей в месяц. И где они? Я вас спрашиваю. Я их не видел. Получал и сразу кому-то отдавал. Да, я получил учебник по «Жигулям», много. Таксиста так закидал, что он с меня две платы слупил. В первый же день, шутя, за каких-нибудь три часа, я продал книжек на 450 рублей. Это к зарплате, между прочим, тридцатник. За три-то часа!.. И это, между прочим, четверть месячного плана.
Эта книжка, конечно, дефицит. Дурак я, не додумался. Надо было параллельно Вована поставить, чтобы гнал за двойную цену. Раз дефицит – мое святое право наваривать. Все вон вокруг наваривают. У меня – по номиналу – извольте в очередь. Но у нас есть особая услуга, специально для вас. Видите человечка? Подойдите и молча дайте трюль-ник – и никакой очереди. Может быть, вот это и есть «по-умному»?
Но Вован мастер только на хвост садиться. Раза три он здесь всего появлялся за два месяца… Всего-то…
Как? Неужели в эту дыру все и ухнуло?..
Но я честно работал под землей, без воздуха, без освещения, без никаких охранных законов и правил. У них как? Есть здоровье – ишачь! Нет – пошел ты на…
В этих мрачных условиях я ишачил, как лошадь. Ну да, я иногда выпивал. Но не настолько, чтобы за три пьянки тысячу рублей просадить. Целую тысячу! Где же мои деньги? Чем мне долги отдавать? Двух месяцев не прошло, как вот уже не вы мне, а снова я вам, всему миру и вам, вам и всем – должен! должен! должен!
Как все запуталось, Боже.
Боже милостивый, только ты разберешь это.
Вот послушай.
Я к ним пришел с голубыми глазами…
Иван Петрович из восьмой палаты просит называть его Иоанном Петровичем. Это нескромно. Нескромный намек на Иоанна Васильевича. Не всякий Петрович – Васильевич. Логично? А если даже так, то при чем здесь Шекспир? Надо обуздывать свои смеху подобные желания. Мало ли что я хочу, но мама спит, и я молчу. Логично? Здесь полным-полно всяких христопродавцев. Гена из четвертой палаты, тот хотя бы честно говорит: «Нет, Лех, мы здесь все не Его… – палец вверх, – скорей, этого…» – палец вниз. Мало ли что я хочу… А, это я уже говорил. Может, я хочу, чтобы признали наконец, что я – отнюдь не торгаш из трубы, их там и без меня хватает… А кто? Меня зовут Алексей. Прикиньте сами на слух. Ничего вам не говорит?
Только поздно будет, когда и весь наш народ открыто полюбит меня. Истину сколько ни удерживай, она все равно воссияет.
Я же готов до поры не объявляться, кто я таков есть. Или все-таки попробовать перед здешней публикой в туалете? Впрочем, не стоит размениваться. Подождем.
Да-а-а… А все-таки нервы – дрянь. Ни к черту…
Памяти Виктора Ершова
Ребенком, в жару на меня накатывало оцепенение. Видимо, голову напекало. Почему-то у мамы не находилось для меня на голову ничего другого, кроме панамки. А панамку я презирал. Я считал ее в принципе невозможной на голове. Я – пацан, а панамки… Пусть их девчонки носят.
