– Будешь и дальше острить или прослушаешь инструктаж? Так вот. На Комсомольской у нас с мужем четыре стола. Ты счас обделаешься, знаешь, что я купила? Такую херню, сто тридцать рублей стоит. Зато рекламу можно не горлом орать, а культурненько – в микрофон.
– А что, Люд, орать обязательно?
– Ну почему, хочешь в получку расписываться за нули, тогда не обязательно.
– А что орать-то?
– Откуда я знаю. По книге. Просмотри, о чем она, немного приври.
– Понял. Не понял только, откуда у тебя четыре стола? Книга же у нас однотипная, а вся моя неполный стол закрывает.
– Пацан, слушай внимательно! Людок тебя научит. А ты так внешне – ничего. Молод только, сыроват… У тебя мать пенсионерка?
– Да.
– Тогда так. В Голицыне есть шикарный книжный. Они оформляют пенсионеров книгоношами. Заметь, оформляешь мать книгоношей…
– Зачем это?
– Затем, умник, что там книга совсем другая. Не долбаная техника, а художественная. И очень много детской. Скажи мне, придурок, много у тебя на прилавке детской? А подойдет не спеша, в воскресенье хороший человек с ребенком, высокий, видный… Он обязательно что-нибудь купил бы своему чаду, если бы у тебя было что.
– Да чего ты, Люд, все придурок, придурок!
– А кто ты есть? Кто? Слишком много классов образования, свой собственный умок спит. Мы с Толиком, с мужем, вашу литературу только на одном столе держим, и чтобы продать ее, жопу не рвем. Теперь слушай дальше. Книгоноша, твоя мать, вообще-то она должна продавать книги на рынках – ну где еще? – в электричках… У нее же нет постоянного официального места, как у тебя. А твое-то разрешение зачем? Его надо на полную катушку использовать. Теперь считай: здесь нам платят семь процентов от выручки и книга – говно, а у них – десять процентов и книга – прелесть. Ее и кричать не надо, и так купят.
– Но разрешение, Люд, выдано на право торговли книгами именно из нашего магазина…
– Начинаешь соображать. Особенно часто тебя будут проверять первые недели две-три. В это время посторонней книгой торговать нельзя. Но пока мать оформится, то да се, пока книгу завезете. Это ж совет – на вырост. К тому же за это время со всеми обэхээсэсниками перезнакомишься. В случае чего, уже будет кому сунуть. Чтобы все по уму было. Да, вот еще что. Каждый день звони в контору. Дескать, замучил покупатель, когда будет книжка по «Жигулям»? Если попадешь вовремя, все бросай и быстро на базу. Бери как можно больше. Двести-триста пачек. «Жигули» улетят в минуту. Такие бабки срубишь! И слушай Людка, а уж Людок тебя и накормит, и приоденет. А приодетый ты, – она мысленно меня срочно приодела, – приодетый ты хоть куда будешь. Может, и Людка своего когда поцелуешь? А? – захохотала она своим торгашеским голосом. И в довершение сцены бесстыдно дотронулась до… Ну, сами знаете. А скажи я ей: «Ты что, вообще?» Ответит: «Ой-ой-ой! Подумаешь, какое богатство. Не бери в голову, Леший. Это ж я так, по-простому».
Вот они, торгашки. Наглые, и все у них по-простому. Даже это. А мне каждое их прикосновение отвратительно. Потому что я никогда не имею дела с женщинами, которые так смеются. Таким наглым, таким жирным смехом. Никогда!.. Стой! Ловлю себя на слове. Правда никогда? Ну, не знаю… «Никогда» – это в идеале. А Людкино неидеальное, конечно, многое упрощает…
– Ну, чего ты еще супишься? – что-то почувствовав, спросила она.
– Да, Люд… Знаешь, весь день идут и идут на тебя. Иногда кажется, вот-вот черепушка лопнет, их же миллионы. Я их уже не вмещаю…
– Эх, ты, бедолага! А ты не смотри на них. Имей дело только с одним, который книгой интересуется. Предлагай ему, объясняй. И потом, ведь стол можно вон туда переставить, и они у тебя пойдут сбоку. Ну что, так лучше? Все-все-все. Я побежала. А ты, – обмер, огляд, обвес, – а ты – ничего…
В этот день я продал трех безнадежных Шолоховых, одну книжку по МАЗу и одну карту Подмосковья. Я сразу подумал: «Зря отказывался, неумный я человек, надо этого третьего тома еще заказать».
– С почином, – сказала мама, когда пришла меня забирать.
На другой день я отстоял только часа два, как появился Вован. Умудряются же люди даже по трубе скользить не как все. Я его крадущийся шаг сразу узнал, шагов за семьдесят. Но как он-то узнал, где я стою?
– Что-нибудь накапало? – спросил он, не глядя на меня.
– Так, мелочь. Рублей двадцать, – ответил я, специально занижая сумму. Мол, не разгуляешься.
– Ну что, собираемся?
Вован – инфернальный. Имеет надо мной необъяснимую власть. В результате нажрались до состояния: «Ну, я вам доложу!» Вернее, это я нажрался. Вован же, как ни был бы пьян, в любой момент, если милиция или это нужно для дела, в любой момент может отрезветь. На короткое время происходит концентрация воли, а потом снова выпадение в осадок. Любой, кто видел этот фокус, признает, что здесь что-то не чисто.
«Ничего, – думал я, – двадцать восемь рублей – не сто. Как-нибудь покрою из зарплаты».
