За эти дни Фингербоун странным образом преобразился. Если бы кто‑нибудь увидел выложенные на серебряном подносе странные предметы и ему сказали бы: «Вот щепка от Истинного Креста, а вот частица ногтя Вараввы, а вот комочек пыли из‑под кровати, на которой жене Пилата приснился тот самый сон», сама обыденность этих вещей свидетельствовала бы в их пользу. Каждая душа, проходящая через наш мир, касается осязаемого и меняет изменяемое, однако в итоге только смотрит, но не покупает. Обувь носят, а на подушечках сидят, но в конце концов все остается на своих местах, а душа продолжает путь, как ветер в саду подхватывает с земли листья, словно нет в мире иной забавы, кроме побуревших листьев, словно он желает одеть себя россыпью пыльных опавших яблочных листьев, а потом сваливает их в кучу под стеной дома и несется дальше. Так и Фингербоун – или те следы его, что остались над водой, – казался скоплением осколков обыденности, представленных нашему удивленному вниманию и выставленных в доказательство их значимости. Но потом вдруг вскрылись озеро с рекой и вода схлынула, оставив Фингербоун голым, почерневшим и занесенным грязью.
Восстановление города было одним из тех общественных мероприятий, в которых мы не принимали никакого участия. Бабушка вела довольно уединенную жизнь, поскольку ее не интересовали люди моложе ее самой. Мы да мальчишка-газетчик были единственными людьми не старше шестидесяти, с которыми она была неизменно вежлива. Лили и Нона, разумеется, с местным обществом тоже почти не общались, а Сильви утверждала, что вообще никого не знает в Фингербоуне. Время от времени она упоминала, что прохожий на улице напомнил ей такого‑то и такого‑то, был подходящего роста и подходящего возраста, но довольствовалась тем, что лишь поражалась сходству. Да и вся наша семья, надо сказать, не отличалась дружелюбием. Это самое честное описание лучших наших качеств и самое доброе описание худших. О нашей самодостаточности постоянно напоминал сам дом. Пусть окна в нем были разбросаны хаотично, а углы не отличались прямотой, но мой дед построил его собственными руками, ничего не смысля в плотницком деле. И ему хватило здравого смысла поставить дом на холме, поэтому, пока остальные выталкивали намокшие матрасы через окна второго этажа, мы просто отжали коврик из гостиной и разложили его сушиться на ступеньках веранды. (Диван и кресла оказались неподъемными, поэтому мы просто разложили под ними тряпье и оставили просыхать на неделю.) Старшие внушили нам с сестрой, что наше семейство всегда отличалось сообразительностью. Наши родные и предки якобы обладали значительным, а то и удивительным умом, хотя никто из них в жизни почему‑то не преуспел. Слишком увлекались книжками, как поясняла бабушка с едкой гордостью, и мы с Люсиль постоянно читали, предвосхищая будущие замечания и заранее предвкушая неудачу. Если мое семейство и не было таким умным, как нам хотелось считать, обман можно назвать невинным, поскольку вопрос нашей сообразительности не интересовал совершенно никого. Люди считали наши слегка церемонные манеры и невыдающиеся вкусы признаком того, что мы желаем держаться в стороне. А еще всем было наплевать, и нас это устраивало.
Теперь соседи удовлетворялись тем, что мы живы, с благодарностью принимали несколько банок кукурузы и
