Тонкая нить того, что он сделал шаг навстречу ей, была слишком важна. Гермиона понимала, что если сейчас не сумеет убедить Тома, то больше шанса у неё не будет. Перед ней лежал первый крестраж, и это была та бездна, которая никогда не отпустит. Но одно она ощутила очень ясно. Тогда в будущем держа в руках злосчастный дневник, она ощущала холод и беспросветную безысходность. Сейчас, касаясь его, она очень ярко чувствовала тепло, его душа ещё не успела стать проклятой, и она всё ещё хранила ту малую долю света, что была в Томе Реддле. Грейнджер выпрямилась, видя, что он понемногу приходит в себя, хотя бледность выдавала не самое лучшее состояние слизеринца. Реддл спустил ноги с кровати, кидая взгляд на тетрадь, лежащую на столике. Он коснулся её пальцами, пытаясь осознать всё, что сказала Гермиона. Между ними с самого начала происходило всё очень стремительно, и это в какой-то мере пугало даже его. Знакомство, притяжение, близость. Хоть она его и разочаровала, но он не мог отрицать, что всё его существо тянулось к ней, к единственному человеку за всю его жизнь. И насмешка судьбы во всём этом явно присутствовала, потому что она оказалась грязнокровкой. Верил ли он ей? Возможно, потому что таких подробностей не мог знать никто, но удостовериться он был просто обязан, и это не означало, что он готов был идти ей на уступки.
– В кабинете директора Диппета есть омут памяти. Я хочу, чтобы ты увидел всё, – сказала Грейнджер и, повернувшись лицом к Тому, добавила. – Поверь, мне нет смысла врать. Я потеряла слишком много за время своей короткой жизни. Я потеряла друзей. Мне пришлось стереть себя из жизни родителей. Мой мир разрушен, у меня больше ничего нет. Но я готова всё это оставить и остаться с тобой.
Она едва не плакала, ощущая горечь и ужасную боль. Это было самое сложное решение. Выбрать его, или жизни тех, кто ей был так дорог в будущем. Но так, хотя бы был шанс, что она изменит Тома и всё ужасное, что случилось в будущем, просто не произойдет. Все кого она любила, останутся живы. Но она этого не увидит и никогда не узнает.
Том видел, что она не лжет, скорее даже чувствовал, и ему так сильно захотелось прижать её к себе, снова вдыхая запах её волос, провести по ним рукой, ощущая их мягкость. Но его рука лишь сжалась в кулак, не позволяя желаниям и эмоциям взять верх.
– Пойдём, – коротко произнёс Реддл, взяв в руки свой дневник.
Они вместе покинули Выручай-комнату, выходя в коридор восьмого этажа. Время было ночное, и он совершенно не освещался, поэтому обоим пришлось зажечь свет на кончиках своих волшебных палочек. Сердце Гермионы в волнении так сильно долбилось в грудь, причиняя ей нестерпимую боль. Он не доверял ей, но она отлично его понимала, потому что это выглядело, как жуткое предательство. Не замечая, как лестницы перемещаются, девушка смотрела перед собой, чувствуя, что Том так близко и одновременно так далеко, но она не позволит ему отдалиться и упасть в бездну убийств. Стараясь двигаться, как можно бесшумнее они оказались у двери директорского кабинета, открывая замок и проходя внутрь. Директора в картинах заворчали, завидев нарушителей.
– Что за безобразие? Ученики проникли в кабинет! – возмутился один из них, и Гермиона тут же погасила свет.
Луна довольно хорошо освещала кабинет из окна и Грейнджер направилась прямиком к омуту памяти. Судя по чистой поверхности без примесей, было ясно, что он пуст и никаких лишних воспоминаний в нём нет. Она коснулась пальцами каменной чаши, поднимая взгляд на Тома.
– Я готова, и очень прошу, посмотри всё, до самого конца. Я хочу, чтобы ты понял, что меня толкнуло на такой шаг, – сказала она, и её голос немного дрожал от волнения.
Реддл подошёл ближе, тоже погасив свет. Он посмотрел на Гермиону, кивнув.
– Я обещаю, досмотреть всё до самого конца, – ответил он.
Грейнджер коснулась кончиком волшебной палочки своего виска, и на нём появилось лёгкое голубое свечение. Словно вытягивая светящуюся нить, она собирала самые важные воспоминания, пока не опустила их в омут памяти. Руны, вырезанные на ободке, вспыхнули. Содержимое омута пошло рябью, принимая эти воспоминания. Том посмотрел на свой дневник, передавая его девушке. Что его сподвигло на этот поступок, он не знал. Его руки легли на края чаши, и он опустил лицо в субстанцию, погружаясь в воспоминания Гермионы.
