– Саксоночка, – сказал он, – он знает, и знает чертовски хорошо, что он не может.
Я набрала было воздуха, чтобы запротестовать, но вместо этого закусила губу, не найдя подходящих аргументов.
Джейми встал и начал беспокойно ходить по комнате, поднимая и опуская случайные предметы.
– Ты совершил бы такое? – спросила я, помолчав. – В подобных обстоятельствах.
Он остановился на мгновение, стоя спиной ко мне и держа в руках мой гребень.
– Нет, – сказал он мягко. – Но мужчине тяжело жить с этим знанием.
– Ну, я понимаю… – начала я медленно, но он развернулся ко мне. Его лицо было напряженным и изможденным, но недостаток сна был ни при чем.
– Нет, саксоночка, – сказал он. – Ты не понимаешь.
Он сказал это нежно, но с таким отчаянием в голосе, что мне на глаза навернулись слезы. Причиной моей чувствительности были не только сильные эмоции, но и физическая слабость, и я знала, что если позволю себе расклеиться, то превращусь в абсолютную размазню, а это последнее, что мне было сейчас нужно. Я закусила губу и промокнула глаза краем простыни.
Я услышала глухой удар, когда он опустился на колени рядом с кроватью, и слепо протянула к нему руки, прижимая его к своей груди. Он обхватил меня руками и глубоко вздохнул, и его дыхание согрело мою кожу сквозь рубашку. Я провела по его волосам дрожащей рукой и почувствовала, как он внезапно расслабился, – напряжение покидало его, как вода, вытекающая из кувшина.
У меня появилось очень странное чувство – как если бы сила, за которую он так яростно цеплялся, теперь оставила его… и текла в меня. Как только я обняла Джейми, я как будто снова овладела своим немощным телом, мое сердце перестало слабо трепыхаться в груди и вернулось к своему обычному твердому и здоровому ритму.
Слезы отступили, хотя они были опасно близко. Я медленно обводила пальцами его лицо, румяно-бронзовое, обветренное солнцем и отмеченное тревогами: высокий лоб с широкими красновато-рыжими бровями; широкие равнины щек; длинный, прямой как лезвие нос; прикрытые глаза, раскосые и загадочные с этими странными ресницами, светлыми у корней и яркими, золотисто-каштановыми – почти до черноты – на кончиках.
– Разве ты не знаешь? – сказала я очень нежно, обводя изящные линии его уха. Светлые жесткие волоски вились внутри ушной раковины, щекоча мой палец. – Неужели вы не понимаете? Это вы сами. Не то, что вы можете дать, или сделать, или обеспечить. Только вы сами.
Он сделал глубокий, прерывистый вдох и кивнул, не открывая глаз.
– Я знаю. Я сказал это Фергусу, – начал он мягко. – Или, по крайней мере, я думаю, что сказал. Я наговорил ужасно много вещей.
Они оба стояли на коленях у родника, обнявшись, мокрые от крови и воды. Джейми вцепился в него, как будто мог удержать Фергуса на земле, с его семьей, одним только усилием воли. До самого конца он не слышал, что говорит, захваченный моментом.
– Ты должен остаться ради них, если не ради себя, – прошептал он, прижав лицо Фергуса к своему плечу, его черные волосы, мокрые от пота и воды, обжигали щеку холодом. –
Я почувствовала, как дернулось его горло, когда он сглотнул.
– Видишь ли, я думал, что ты умираешь, – сказал он очень мягко. – Я был уверен, что, когда я вернусь домой, тебя уже не станет и я останусь один. Я тогда говорил не столько с Фергусом, сколько с самим собой.
Он поднял голову и посмотрел на меня сквозь пелену слез и смеха.
– Боже, Клэр, – сказал он, – я был бы ужасно зол на тебя, если бы ты умерла и оставила меня!
Мне хотелось сразу смеяться и плакать – и будь у меня сожаления о потере вечного покоя, в этот момент я отказалась бы от них, не раздумывая.
– Я не умерла, – сказала я и коснулась его губ. – И не умру. Или, по крайней мере, постараюсь. – Я положила руку ему на затылок и снова притянула к себе его голову. Он был намного больше и тяжелее Анри-Кристиана, но я чувствовала, что, если нужно, я смогу держать его вечно.
Был ранний полдень, и свет только-только начал меняться, косые лучи проникали сквозь верхнюю часть окон, смотрящих на запад, так, что комната была наполнена чистым, ярким светом, который горел у Джейми в волосах и на молочном льне его поношенной рубахи. Я ощущала рельефные шрамы на его спине и мягкую плоть в узком пространстве между лопаткой и позвоночником.
– Куда ты отправишь их? – спросила я, пытаясь разгладить вихор у него на макушке.
– Может, в Кросс-Крик или в Уэлмингтон, – ответил он. Прикрыв глаза, он наблюдал за дрожащими тенями листьев на дверце шкафа, который он смастерил для меня. – Туда, где лучше пойдет печатное дело.
Он немного подвинулся, крепко сжав мои ягодицы, и нахмурился.
– Господи, саксоночка, от твоей задницы совсем ничего не осталось!
– Ничего страшного, – сказала я обреченно. – Уверена, что она скоро вернется.
