Казалось, они сидели так целую вечность. Костер начинал временами с треском выбрасывать искры, а порой пламя колебалось, как от сильного ветра, но горело все так же ярко. Наль не решался спросить, почему-то это казалось неправильным, но к нему постепенно приходило убеждение, что костер горит на поляне по просьбе отца. Тот очень сильно попросил об этом.
Он желал остаться здесь навсегда. Они с Лонангаром нашли бы способ поддерживать огонь всю ночь, и несмотря на то, что та кажется вечной, утро непременно наставало бы, встречая красками зари и пением птиц. Они ходили бы охотиться в этот лес и возвращались бы засветло, мысленно поддерживая друг друга. Там, далеко, дома ждала непрожитая, невыносимая боль. Он не желал возвращаться.
Пламя костра сделалось ниже. Оно сильно затрещало, дрожа, но выровнялось, однако в это время по лицу Лонангара пробежала судорога. Лошадь шагнула ближе к сузившемуся кругу света. Запах разрытой земли и гнили усилился. Словно раскрыли старый склеп. Оглядываясь в поисках источника потянувшего по земле холода, Наль натыкался взглядом только на обступающие поляну черные деревья и скопившуюся между ними тяжелую тьму. Огонь поколебался, еще немного сжался в размерах. И снова лошадь сделала шаг.
Лонангар слегка подался вперед. Протянул руки к огню, словно согревая ладони. Или он пытался защитить костер от невидимого ветра? Его неподвижное, сосредоточенное лицо омрачила сдерживаемая скорбь и… страх? Наль ничем не мог помочь, не осмеливался спросить. По позвоночнику пополз цепенящий холод. Он знал, что когда огонь совсем ослабнет, лошадь найдет его. Подняв голову, он увидел, что крючковатые черные ветви шевелятся, вытягиваются, тянутся друг ко другу высоко вверху, пытаясь заслонить собой небо над поляной. Стало темнее. От болот донесся протяжный вой. Лонангар закрыл глаза. Наль ощущал, как все существо отца устремилось ввысь, туда, где хотели сомкнуться корявые ветви.
Это длилось бесконечно, или здесь не было времени. Вой раздался уже с двух сторон. Тяжелые шаги лошади отдались колебанием в земле. Уменьшившийся втрое костер поблек. Последние дрова в нем догорали, осыпались золой. Лонангар поднял голову.
* * *
Небо над поляной чуть заметно начало бледнеть. Где-то в расступившихся кронах деревьев рассыпалась мелодичная трель дрозда. Лошадь отступила, развернулась и медленно ушла в чащу, в сторону болот. На поляне понемногу становилось светлее. Когда каждая ветка стала четко видна, отец встал. Наль последовал его примеру. Лес более не выглядел таким пугающим. Озираясь, юноша вышел вслед за Лонангаром на широкий, поросший сочной зеленой травой луг, оканчивающийся бездонным оврагом. Другого края не было видно в густой, плавающей опаловой утренней дымке.
— Куда мы идем, отец? — осмелился окликнуть Наль.
Тот обернулся и покачал головой.
Наль оцепенел, судорожно втягивая воздух: на груди Лонангара темнело огромное кровавое пятно. В ночи у костра оно было неприметно, да и вглядывался тогда юноша лишь в родное лицо. Горло сдавило, словно кузничными тисками; его охватили боль и ужас. Лишь по рассказам, поначалу соизмеряемым с его возрастом, знал он о том, что именно произошло с Лонангаром. Видеть же хотя бы последствия было слишком мучительно, слишком явно — и неправильно. Ведь отец жив. Он вывел его из леса. Слезы обожгли глаза. Лонангар ободряюще улыбнулся и отступил на шаг.
— Я пойду с тобой, отец! — встревожился Наль. Он не был готов потерять отца второй раз.
Отрицательные жесты. Еще шаг спиной к обрыву.
— Почему?! Тогда оставайся ты!!
Лонангар улыбнулся тепло, немного печально, и снова покачал головой.
— Что же мне делать?
Отец протянул руку, показывая на что-то у Наля над головой. Тот обернулся. Из-за черных силуэтов деревьев вставало необычайно яркое, белое солнце. Свет этот окутал Наля целиком, и он растворился в нем.
* * *
Знакомые голоса негромко переговаривались где-то вдалеке, медленно приближаясь. Вот они послышались над самым ухом, хотя он не мог различить слов. Тяжелый горький запах каких-то давно забытых трав. Полутьма. Тело облепляют мокрые простыни. Он устал, он очень устал скитаться по краю болот бесконечного леса, и даже сейчас, лежа, он чувствует, насколько сильно устал. От левого бока расходятся жгучие щупальца; весь торс жестоко саднит.
Наль повел подбородком, пытаясь уловить источник звука, с усилием вздохнул и открыл глаза.
— Отец?
Губы склонившейся над ним в предутренних сумерках Айслин побелели:
— Ты видел его?..
— Да; он вывел меня из леса…
Только высказанные вслух, эти чуть слышные, хриплые слова показались ему странными. Наль с трудом повернул голову и увидел мать, испуганную, взволнованную, с отчаянной надеждой в глазах. Позади нее стоял, опустив ресницы, сдерживая душевную боль, Эйверет. На него Наль не обратил внимания.
Голос Айслин был совсем тонким, колеблющимся.
— Он — вывел?.. — она бережно гладила Наля по влажному лбу дрожащими пальцами.