– Но вы ослепли! – в ее голосе отчетливо заскрежетала ненависть. – Эти блоки… я всегда говорила, что с людьми нельзя так обращаться. Даже в цирках перестали издеваться над животными, потому что все понимают, что это отвратительно…
Штефан хотел сказать, что издеваться над животными перестали, потому что их содержание перестало окупаться, но благоразумно промолчал.
– Вы должны знать, что чародейская сила не всегда подконтрольна, – миролюбиво ответил Готфрид, которого, казалось, нисколько не заботили его блоки и вынужденная слепота. – Так гораздо лучше, чем потом очнуться и понять, что ты совершил нечто непоправимое.
– Ничто не оправдывает жизни в постоянной боли. Ничто не оправдывает слепоты, – процедила Вижевская. – Если вы сидите здесь со своими блоками, значит, вы уже совершили «непоправимое»?
– Да, – невозмутимо ответил Готфрид. – Совершил.
– Но вы не сдались властям. Вы сбежали. Значит, вы не хотите искупления? Зачем же вы защищаете эти… порядки?
– Вот, – чародей постучал кончиком пальца по дужке очков, – мое искупление. Если бы я не сбежал – меня ждал бы расстрел. Как только меня поймают – меня ждет расстрел. Пустота, госпожа Вижевская. Никакого искупления в смерти нет.
– О, какие знакомые слова, – поморщилась Вижевская.
Штефан краем глаза заметил лакея, замершего с фарфоровой супницей у дверей кухни. Ида тоже заметила его и махнула рукой.
Пока накрывали на стол все сидели молча, напряженно уставившись в свои тарелки. Только Хезер что-то бормотала, вытягивая под столом карты из колоды, и Берта наблюдала за ней, едва заметно усмехаясь.
– Впрочем, делайте что хотите, – наконец фыркнула Вижевская. – А теперь расскажите, господин Надоши, что вы привезли?
– Очки, – уклончиво ответил он. – Простите, я не смогу показать их без Готфрида, но как только он сможет колдовать…
– Что они делают? – перебила она, подавшись вперед.
Штефан глубоко вздохнул. Перед ним стояла полная тарелка мяса, тушенного в густом перечном соусе, и он безошибочно узнал сладковатые ноты паприки, которую так любили в Хаайргат. Вся еда в приюте пахла именно так. Теперь ему еще меньше хотелось оставаться за этим столом.
– Они… простите, госпожа, я не лгал вам, когда говорил, что это новое искусство – мне трудно описать словами, как работает этот предмет, – он попытался увернуться от вопроса.
Он не хотел выглядеть идиотом, рассказывая о волшебных очках, которые позволяют увидеть мир глазами оператора. И не хотел показывать записи, пока не снимет хоть что-то пристойное, а не случайное убийство и собственное ворчание.
– Если фрау Блой согласится помочь, вы можете показать очки, – спокойно сказал Готфрид.
Штефан представил, как топит его в супнице с гуляшом и улыбнулся:
– Конечно. Если фрау Блой согласится.
– Что нужно сделать? – заинтересовалась Берта.
Кто-то потерся о его ногу под столом. Штефан приподнял скатерть и посмотрел вниз. Дымчато-серая кошка поставила ему на колено передние лапы и выпустила когти.
– … узел на стыке трубки и окуляра, а второй – под линзой. Вам нужно просто попытаться его расслабить, он крепко завязан, но все равно не переусердствуйте, энергии сопротивления хватит, чтобы… – Готфрид нес какую-то чушь, сняв очки и водя по ним пальцем. Берта наблюдала со сдержанным любопытством, а Вижевская – с жадным интересом, приоткрыв рот и перебирая кончиками пальцев по краю стола.
Как кошка, монотонно царапавшая его колено. Штефан раздраженно стряхнул ее лапы.
Готфрид нарисовал на линзе очков спираль, а потом резким движением перечеркнул ее. Штефан почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
– Брось, – прошептала Хезер. – Мы должны дать представление, а работать с очками явно приятнее, чем с Несс Вольфериц.
– Тогда после ужина и посмотрим, – хлопнула в ладоши Вижевская прежде, чем Штефан успел ответить. – А теперь давайте наконец-то поедим.
Штефан, поморщившись постучал согнутым пальцем по пустому стакану для виски. Он ни разу не пробовал надеть очки пьяным и отчаянно жаждал этого эксперимента.
Но он не успел сделать ни глотка – его внезапно захватило наблюдение за Идой.
Она ела. Она пользовалась столовыми приборами и в ее движениях даже чувствовалась доведенная до автоматизма грация, но Штефан все равно продолжал таращиться на нее, сжимая стремительно теплеющий стакан – он совершенно не ожидал от хрупкой, изможденной женщины такого аппетита. Казалось, проливать суп на скатерть ей мешает только страх потерять хоть каплю жидкости. Остальные успели съесть по паре ложек, а перед Вижевской уже меняли тарелку. Она крошила в тонких пальцах подсушенный хлеб – над тарелкой, чтобы ни крошки на упало на стол. Птицу она разделывала ножом, и Штефан мог поклясться, что на костях не остается даже хрящей. Она ела много, быстро, и с почти неприличным удовольствием.
– Ида, – позвала ее Берта, положив ладонь на ее запястье.
– Что? – улыбнулась она, дотянувшись до бокала с вином. – В чем дело?
– Tebe ploho. Ty ne uspeeh do ih prihoda.
– Kakaya raznitsa? – Вижевская раздраженно отдернула руку. – Дай поесть, – по-кайзерстатски попросила она.
