О Сновидцах он знал немного. Знал, что среди многих видов служения Спящему самым почетным считалось полное отречение от нынешнего Сна. Люди приходили в Колыбели и там засыпали навсегда. Говорили, их души уходят в другие миры исполнять какие-то предназначения, штопать какие-то прорехи – Штефан плохо слушал проповеди в приюте. Раньше он думал, что Сновидцев попросту убивают. Потом узнал, что «вечный сон» именно сном и является. Он видел людей в особом зале Колыбели в Рингбурге, спящих, и, казалось, бредивших во сне. Они говорили, смеялись, а некоторые кричали так, что закладывало уши. Кто-то говорил, что это действие наркотиков, кто-то считал это особой ментальной магией. Но Штефан не видел никого, кто считал бы это завидной судьбой, и был искренне удивлен, что кто-то позволил ребенку стать Сновидцем.
– … и когда от Леес-ла остались одни руины, и стены его обратились в пыль, Он обратил взор к Сием-далла…
Хезер сунула ему в руку кусок хлеба с маслом и ветчиной. Штефан задумчиво кивнул, не отрываясь от черных строчек. За ничего не значащими именами шли ничего не значащие оправдания.
«Фрау Кази Лецки, мать нового Сновидца Марселла Лецки, находясь в хосписе, успела заключить договор с приютом Алисии и Бэзила Штерфе, входящим в группу лучших кайзерстатских приютов под протекцией ныне покойного герра Хагана Хампельмана, да будет следующий Сон об этом достойном человеке счастливее этого. Я хочу сказать, что у мальчика было бы все – образование, работа, квалифицированная медицинская помощь в случае необходимости. Мы не подбираем с улицы детей, нуждающихся в помощи и не усыпляем их, пользуясь отчаянным положением…»
Штефан скользнул взглядом к концу абзаца. Под заметкой напечатали прижизненный портрет нового Сновидца – мальчика-подростка с длинным носом и уставшими, злыми глазами. Штефан не знал, что лучше – кайзерстатский приют, Колыбель с вечным сном или жизнь на улице. В том приюте, где вырос Штефан, таких мальчишек не любили.
«Абсурдные предположения светских газет о том, что чудовищное убийство клирика, к тому же иностранного, есть реакция Спящего на то, что мы якобы убили ребенка…»
Штефан с раздражением сложил газету, успев заметить, что вторая рука у него свободна – бутерброд он успел съесть.
Мертвые дети. Повсюду мертвые дети – спящие, умершие в мучениях во время эпидемии, даже птенцы из стишка Вижевской – и те неживые.
– И тогда в Сием-далла распахнули ворота и усыпали путь Его цветами, – закончил Готфрид.
Ида улыбалась ему, держа двумя пальцами кофейную чашечку. Перед ней на белоснежном фарфоровом блюдце лежало невесомое миндальное пирожное, и если бы Штефан только что не видел, как она запивает сало сливками, он бы даже умилился этой картине.
Но надо сказать, что сливки пошли Иде на пользу – с каждым днем она выглядела все лучше. Он даже мог поклясться, что разгладилась часть морщин на ее лице. Волосы заблестели, губы больше не кровоточили, только вот теперь у нее появились силы ходить по ночам.
Штефан предпочел бы смотреть на ее кровоточащие губы.
…
Теперь в запрете открывать ставни не было никакой нужды – ветер бился о стекла так, что Штефан всерьез думал усилить оборону щитами фанеры. Разглядеть что-то было невозможно – за стенами усадьбы начиналась сплошная стена злого, растревоженного снега. Штефан хотел выйти из дома и пройтись хотя бы по территории поместья, но не ушел дальше порога – в этом попросту не было смысла.
А жаль. Ему казалось, что в доме ограниченный запас воздуха, сухого и спертого. Его словно полагалось нарезать на брикеты и впихивать в легкие, а Штефан не знал и все пытался обойтись обычными короткими вдохами. У него кружилась голова. Обои, паркет, картины, мебель – все вызывало ненависть и складывалось в узор прутьев клетки.
Дом перестал казаться таким огромным. Если раньше при мысли о флигелях и соседнем, запертом крыле, Штефан испытывал легкую тревогу, которую успокаивало то, что они были надежно заперты, то теперь они вызывали легкое раздражение. Тем, что были надежно заперты.
Берта не могла помочь ему исследовать очки, к тому же после вчерашнего открытия очки вызывали омерзение. Готфрид только-только начал видеть пятна, которые не терялись в слепой темноте через несколько минут.
Штефан видел лицо Иды, когда она смотрела на Готфрида, и ему почти было страшно – на ее лице были начерчены искреннее сострадание и глухое раздражение, смешанные со знакомой азартной жадностью, с какой она предлагала ему фиктивный договор там, в театре, когда умерла Энни. Он хотел сказать Готфриду, чтобы держался подальше от этой паучихи, пока она не решила вырвать ему сердце и запить сливками, но за годы работы в цирке Штефан отвык вмешиваться в чужие самоубийственные отношения. Если кто-то решит, что ему хочется надеть петлю на шею, выпить отравы и выпрыгнуть в окно – этот человек очень огорчится, если ему помешать. И обязательно сделает это на следующий день.
В конце концов Штефан решил, что ему нужно хоть какое-то занятие.
