– Берите же, – повторила она. – По ночам мне хочется делать добрые дела. Меня мучает совесть, мучает тяжелая память, – ее голос дрогнул, – и я никак не могу уснуть. Вы же хотите помочь отцу… вы же здесь из-за денег, господин Надоши…
Штефан молча смотрел на самое неприметное ее украшение – колокольчик, привязанный к кончику толстой косы. Она заправила его за пояс халата, забив звонкое нутро шелком, но Штефан отчетливо видел его очертания.
Он быстро обернулся. Хезер спала, обняв подушку, и на ее белом сюртуке растекались разноцветные пятна. Потом он посмотрел вниз – на порог, где белела такая же раскрашенная гирляндами полоска соли. И забыл, зачем собирался смотреть на соль.
У ног Иды, обернув ее колени, свернулось тугими кольцами что-то блестящее, черное, как темнота коридора, с проплешинами пестрых птичьих перьев, теряющихся в чешуе. Штефан не мог разглядеть голову чудовища, и не был уверен, что хочет разглядывать, но видел, что оно конвульсивно вздрагивает в такт дыханию Иды.
«Что это?» – вопрос застрял в горле, натолкнувшись на решетку из гардарских букв, выведенных на каждой двери в доме.
«Встретив хозяйку ночью – не говорите с ней».
– Не уходите, господин Надоши, – печально попросила Ида, снова протягивая ему украшения. – Не бойтесь его. Это и есть моя совесть и моя тяжелая память. – Ее губы жалко искривились, и Штефан почувствовал совершенно неуместное сострадание. – Он следует за мной повсюду, – зашептала Ида, прижав руки к груди. На пол посыпались камни. – Уже много лет. Я стараюсь от него избавиться, правда, стараюсь… не смотрите на него, господин Надоши, он этого не любит! Я пью лекарства, только на самом деле никакие это не лекарства, отрава, господин Надоши, отрава… и он слабеет, мне так жаль, я действительно… возьмите, господин Надоши, прошу вас! Не говорите со мной, просто возьмите!
Она сделала к нему маленький шаг и толкнула в грудь. Штефан слышал, как падают камни – бьются о порог, незастеленный ковром, часто и глухо.
И на миг – всего на миг – он был готов взять украшения.
Потому что на дверях ничего не было написано о том, что нельзя ничего брать у хозяйки, потому что Томасу действительно нужны были деньги, и пусть он когда-нибудь снова сможет сидеть среди верескового поля, смотреть в ночное небо и быть счастливым, да, счастливым, взять, откупиться от всех приближающихся бед, и вереск, вереск пусть пахнет сухой травой, горечью и медом в синей звездной темноте.
Потому что эта безумная женщина в пеньюаре пугала его сильнее, чем свернувшееся у ее ног чудовище.
Потому что чудовище, если Готфрид был прав, просто морок, который навела Ида, вроде тигра на арене. А вот сама Ида точно была реальна, и Штефан был готов взять у нее все, что угодно, лишь бы она ушла. В конце концов утром побрякушки можно вернуть – все до единой, не оставив ни одного проклятого камня. Проверить порог, вытащить из ковра все бриллианты – и вернуть ей, но сейчас, сейчас взять. Только пусть уходит. Только пусть не стоит в полутьме с несчастным лицом и мертвым стеклом в глазах.
Но потом пришла другая мысль.
«Да ну ее нахрен», – подумал Штефан, пытаясь нащупать дверную ручку. Если Ида, ее пеньюар и это трясущееся плешивое недоразумение начнут ломиться за ним в спальню – он не постесняется начать стрелять. Или звать Берту – кажется, она знала, как угомонить свою хозяйку, ищущую какого-то искупления по ночам. И даже выпрыгнуть в окно он бы не постеснялся, но сначала туда придется вытолкать Хезер, которая на этот раз не проснулась, даже когда к порогу приползло чудовище, а другое начало предлагать драгоценности.
– Штефан? – из темноты раздался отвратительно безмятежный голос Готфрида. – Вы же не говорили с ней?
Штефан обернулся и поднял фонарь. Чародей стоял у дверей соседней комнаты. Одетый. В шарфе, завязанном петлей.
– Вы что, услышали что тут происходит и повязывали шарф? – с неприязнью спросил он.
– Я не спал, я молился, – ответил Готфрид, и Штефан сразу ему поверил, потому что чародей со своими молитвами был в этом дурдоме далеко не самым колоритным пациентом. – Какие красивые цепочки у госпожи Вижевской, верно, Штефан? – продолжил мурлыкать Готфрид, медленно приближаясь.
Штефан думал, что ему не может стать еще некомфортнее, однако стало, когда Готфрид взялся ворковать над Идой, обращаясь к ней через него.
– Готфрид, а давайте я спать пойду, а вы играйте в свои…
Он осекся. Чудовище у ног Иды подняло голову и уставилось на чародея огромными глазами, оранжевыми и тревожными, как газовые фонари. У чудовища был тяжелый птичий клюв и широкая змеиная голова, неподходящие друг другу, дисгармоничные, словно кошмар художников из Флер.
Штефан несколько секунд смотрел монстру в глаза – рыжие, птичьи и злые. Потом медленно развернулся, подошел к прикроватной тумбочке и достал очки. Уже не заботясь о стерильности иглы загнал ее в вену привычным движением, даже не поморщившись от ощерившейся под кожей боли.
Когда он вернулся, Готфрид уже стоял рядом с Идой, и змея распустила несколько колец, чтобы обвить его ноги.
– Готфрид, вы это видите? – хрипло спросил он.
